Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"

Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».

Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.

Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, — категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, — возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию» [334].

Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.

…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием — цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».

Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения — его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».

Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.), всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства». «Из этих слов, — продолжил Зиновьев, — ясно, насколько неправильно говорить, будто мы в СССР при НЭПе уже на девять десятых осуществили эту программу Энгельса. НЭП не есть социализм».

Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, — выступавший имел в виду именно этих своих противников, — будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.) передовых странах».

На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».

Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, — напомнил Зиновьев, — писал: «Задача пролетариата России — довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».

«Спрашивается, — вопросил Зиновьев, — почему сам товарищ Сталин до 1924 года — смотри его „Ленин и ленинизм" — не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?

Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?

Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы — ни слова, ни звука, ни намёка.

Спрашивается, случайно ли это?»

Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, — разъяснил он, — мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, — твёрдо добавил он, — с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».

И как завершение своего выступления привёл слова Сталина из его работы «Ленин и ленинизм»: «Главная задача социализма — организация социалистического производства — остаётся ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно». И заключил: «Итак, наша перспектива — перспектива мировой революции» [335].

В отличие от сподвижника по оппозиционному блоку, Троцкий, поднявшийся на трибуну вслед за покинувшим её Зиновьевым, не только привычно обличал Сталина. Уделил внимание и вопросам экономики, связав их с временной, как он сам полагал, отсрочкой мировой революции. Повторил азбучную для марксистов истину, не раз за последнее время высказывавшуюся Сталиным: «Предпосылкой социализма являются тяжёлая промышленность и машиностроение, эти важнейшие рычаги социализма». Затем перешёл к оценке состояния этой отрасли народного хозяйства.

«Оборудование нашей промышленности, — с грустью констатировал Троцкий, — до войны состояло на 63 % из привозных машин. Только треть оборудования была домашнего производства, но и эта треть состояла из простейших машин… Когда вы, следовательно, обозреваете техническое оборудование наших заводов, вы видите собственными глазами материализованную зависимость России, а также и Советского Союза, от мирового хозяйства. Кто оставляет эту сторону дела без внимания, кто рассуждает об этом вопросе, оставляя в стороне его хозяйственно-политическое отношение, тот неизбежно оказывается в плену у голой абстракции и случайно вырезанных цитат».

Тем сокрушив, как ему казалось, смысл доклада Рыкова на 15-й партконференции, Троцкий всё же добавил: «Мы должны обновить наш основной капитал, который сейчас проходит через кризис». Продолжил же эту мысль, существенно дополнив прежние настоятельные предложения Сталина.