Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"
Теперь оставалось только выбрать время для появления Зиновьева на трибуне. Повестка дня предусматривала такую очерёдность докладов: первый — Бухарина и Куусинена «Международное положение и задачи Коминтерна», второй — Сталина «Вопросы ВКП (б)», третий — Джона Мэрфи, члена ЦК компартии Великобритании и члена ИККИ, «Уроки английской забастовки», четвёртый — Тан Пиньшаня «Китайский вопрос», пятый и шестой — о работе коммунистов в проф- и крестьянском движении, а в заключение вопросы отдельных компартий.
Наиболее логичным и обоснованным представлялось выступление Зиновьева в прениях по докладу Сталина. Но его в самый последний момент передвинули со второго на седьмое место после того, как предполагавшийся один доклад по китайскому вопросу разделили на три: того же Тана устный, по объявленной теме его же письменный «Пути развития китайской революции» и ещё доклад Мануильского «Тихоокеанские противоречия и Китай». За ними же поставили доклад Лозовского «Трестирование, рационализация и наши задачи в профессиональных союзах».
Скорее всего, появившиеся у генсека лишние девять дней потребовались ему для серьёзной корректировки готового текста, предварительного учёта того, что может сказать Зиновьев, а кроме него ещё Троцкий и Каменев, которым не требовались для выступления согласования с ПБ. Вместе с тем создавался весьма удобный временной разрыв с публикацией письма Зиновьева с просьбой о отставке, гласившее: «Вследствие решений, принятых руководящими органами наиболее крупных секций Коминтерна, прошу освободить меня от обязанностей председателя ИККИ и вообще от работы в Коминтерне в настоящее время» [333].
Даже получив дополнительное время, Сталин использовал его для весьма поверхностной переделки доклада, прочитанного им на 15-й партконференции. Почему-то ограничился своеобразной перелицовкой его, всего лишь сокращая одни разделы и расширяя другие, подлаживаясь под насущные нужды Коминтерна, в котором, как и в ВКП (б), начались разброд и шатания, приспосабливая его к интересам 191 делегата расширенного пленума, приехавших из полусотни стран.
Генсек не стал скрывать вторичности доклада. Не стесняясь, подчеркнул её названием — «Ещё раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии». Но начал не с обстоятельного, как месяц назад, экскурса в историю возникновения оппозиционного блока, а с иного. Постарался избавиться от основательно прилипшего к его группе в ПБ названия «центристская», переделанного им в синоним «средняя». «Либо один, либо другие принципы, — пояснил он, — должны быть положены в основу работы партии». И тем дал понять всем, что после возникновения оппозиционного блока партийное руководство консолидировалось, стало единым.
Зачем-то кратко рассказав о существовании в ВКП (б) и прежде различных фракционных групп — левых коммунистов, демократических централистов, рабочей оппозиции (от ухода в прошлое Сталин так и не смог удержаться), генсек перешёл к наиважнейшему, что по его твёрдому убеждению, разделило ЦК и оппозицию. К вопросу о возможности победы социализма в одной стране.
Для начала дал определение этой теории: «Построить социализм в СССР — это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую буржуазию». И подчеркнул невероятную жёсткость альтернативности такой борьбы. «Либо мы сможем строить социализм и построить его в конечном счёте… и тогда партия останется у власти… либо мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем».
Развивая эту мысль, пояснил: «Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем политическую базу для продвижения к социализму.
Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма?» И дал развёрнутый ответ на свой же вопрос, впервые упомянув индустриализацию.
«Создать экономическую базу социализма, — указал Сталин, — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продукции сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов».
Немного позже вернулся к этому определению. «Индустриализация, — разъяснил Сталин, — является основным путём социалистического строительства, а основным рынком для социалистической индустрии является внутренний рынок нашей страны». Тем самым, как и Рыков на партконференции, напрямую связал индустриализацию с нуждами деревни, так как внутренний рынок на то время являлся главным образом рынком крестьянского потребления. О производстве средств производства генсек говорить не захотел.
Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а) при правильных отношениях с крестьянством (выделено мной. — Ю.Ж.) нам обеспечена победа (т. е. победа социализма) в 10–20 лет; б) победа эта будет победой не только в СССР, но победой «во всемирном масштабе». Но отсюда следовал вывод — индустриализация не так уж обязательна, необходима.
Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом — тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.
Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле — теоретическом, и тем же оружием — цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.
Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…
Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии — Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции — группу Бориса Суварина.
Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».