Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"

Сталинский Цека победил капитулировавшую оппозицию, но его торжество над нею будет прочным и подлинным лишь в том случае, если он сумеет преодолеть её поросли в самом себе…

Нам слишком дорого обошёлся распад одной власти, чтобы следовало добиваться крушения другой, с таким трудом и муками создаваемой. Химеричны мечты о возможности в близком будущем появления формально демократической власти в России. Ещё долгое время нам суждена суровая и волевая диктаторская власть. Мы научились ценить самодовлеющую значимость государственного аппарата, и как бы плох он сейчас ни был, было бы безрассудством его искусственно подтачивать или ослаблять. Вот почему мы сейчас не только „против Зиновьева”, но и „за Сталина”».

В этой статье — на неё и намекал Каменев — отсутствовала характеристика генсека как убеждённого государственника, презревшего заветы Ленина, сущность большевизма как политического течения. Это уже сделал Троцкий, всего пять месяцев назад на заседании ПБ назвавший Сталина «могильщиком партии и революции». Зато содержалось более опасное для генсека — на удивление безошибочная оценка положения в ВКП(б) после карательных мер по отношению к оппозиционерам. Вот она-то и обеспокоила по-настоящему Сталина.

Потому-то он, выступая с заключительным словом, хотя и остановился на Устрялове, но так и не сказал, где опубликована его статья, каково её содержание. Вместо того поспешил назвать сменовеховца «представителем буржуазных специалистов и вообще новой буржуазии… классовым врагом пролетариата». А обосновывал, доказывал такую оценку чуть ли не десять минут.

Наконец, подошёл к сути проблемы, «Для чего сослался Каменев на Устрялова? — задался вопросом генсек, — Может быть, для того, чтобы показать, что партия у нас переродилась и Устрялов за это хвалит Сталина?.. Видимо, не для того, ибо сказать это прямо Каменев не решился… Очевидно, для того, чтобы сделать намёк насчёт „перерождения”».

Но даже такой критики Каменева показалось Сталину недостаточной, и он нанёс ещё один удар, Вдруг, без какой-либо логической связи с тем, о чём перед тем говорил, припомнил поведение Каменева в 1917 году. Только не в октябре, о чём уже доводил до сведения участников июльского пленума, а в феврале.

Мол, тогда «Каменев вместе с именитыми купцами в Сибири (в Ачинске) принял участие в посылке приветственной телеграммы Михаилу Романову. Тому самому Михаилу Романову, которому царь, отрёкшись от трона, передал «право на престол» [338]. Основанием для такого обвинения Каменева в монархизме послужила опубликованная 8 марта 1917 года в провинциальном листке «Енисейский вестник» крохотная, всего в несколько строк, информация, которую, конечно, никто не стал проверять спустя десять лет: правдива ли она, или содержит ошибки.

Разумеется, Каменев тут же, с места, обвинил Сталина в клевете. Заявил, что такого не было и не могло быть. Но в вышедшем несколько дней спустя номере журнала «Большевик» поместили подборку материалов: сообщение ЦК ВКП(б), повторившее то, что сказал Сталин; заявление трёх членов ЦК, избранных в апреле 1917 года — Зиновьева, Смилги и некоего Фёдорова, утверждавших, что ни Ленин, ни другие участники апрельской конференции большевиков не слышали о таком факте, который должен был бы стать им известным непременно; заявление Н.И.Муралова и М.С. Ольминского, подтверждающее факт отправки телеграммы; аналогичное по смыслу заявление находившихся в те дни в Ачинске ссыльных — В. Швейцера, Ф. Врублевского, А.Померанцевой, подтверждавшее верность информации Сталина; заявление 24 делегатов апрельской 1917 года партийной конференции, в том числе Ф.Ф. Раскольникова, А. С. Бубнова, С.В. Косиора, Н.И. Подвойского, В. В. Куйбышева, Н.П. Брюханова, Е.Д. Стасовой, К.Е. Ворошилова, В.М. Молотова, Ф.И.Голощёкина, также свидетельствовавших в пользу Сталина [339].

Генсек выиграл сражение, продолжавшееся с 23 октября, открытия пленума ЦК, по 16 декабря, закрытие расширенного пленума ИККИ. Выиграл безусловно, так как резолюция пленума ИККИ по «Русскому вопросу» постановила: «Оппозиция в ВКП(б) по своему идейному содержанию представляет по сути дела правую опасность внутри ВКП (б), прикрытую иногда левыми фразами. Её характерной чертой является недооценка внутренних сил развития в СССР, что выражается в отрицании возможности построения социализма в СССР» [340]. Вторая резолюция пленума ИККИ, «Об оппозиционном блоке в ВКП (б)», просто повторила доклад Сталина, в свою очередь повторявший его выступление на 15-й партконференции. Словом, всё сложилось так, что генсеку можно было бы на время забыть о внутрипартийной борьбе, о тех, кто травил его, постоянно возражая ему, критикуя его. Однако успокоения победа так и не принесла.

27 декабря 1926 года Сталин направил «в пленум ЦК, т. Рыкову», по должности председателя СНК всегда являвшемуся председательствующим на такого рода партийных форумах, прошение об отставке. Третье за последние четыре года: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту» [341].

Заявление не только неожиданное, но и — во всяком случае, пока — необъяснимое из-за отсутствия достаточно веских причин. Почему вдруг Сталин больше не мог работать? Из-за физической и моральной усталости после 55-дневной борьбы с оппозицией? Вполне возможно. По какой-то иной причине? И того нельзя исключить.

В тексте заявления есть две странности. Во-первых, оно обращено к пленуму, созыв которого ещё и не предполагался. Следовательно, у Сталина особых причин торопиться с отставкой не было, но всё же он почему-то загодя решил испросить её. Во-вторых, он просил освободить его ТОЛЬКО от поста генсека. О пребывании в составе ПБ, ОБ и секретариата ничего не говорилось. Отсюда можно сделать вывод, что он хотел избавиться лишь от наиболее обременительной работы, хотя именно от неё напрямую зависела вся жизнь партии. Зависела от подготовки заседаний ПБ, пленумов, организации подготовки конференций и съездов. Кроме перечисленного, и от того, кто будет утверждён на номенклатурные, то есть ключевые должности. И подобранные на эти должности люди, попав в прямую зависимость от секретариата, вынуждены будут, став делегатами конференции или съезда, безропотно обеспечивать полную поддержку любой резолюции, которая будет предложена ПБ.

Вместе с тем в прошении Сталина отсутствовало то, что имелось в таком же заявлении, датированным 19 августа 1924 года, — обоснование: невозможность в дальнейшем работать в ПБ совместно с Зиновьевым и Каменевым. Да ещё и просьба освободить его от членства и в ПБ, и в ОБ, и в секретариате. Готовность принять любую должность за рубежом или в глубинке, лишь бы подальше от Москвы, от ответственности за партию.

Пока, но только как гипотеза, остаётся только одно объяснение заявления Сталина. Он решил остаться членом ПБ, ОБ и секретариата, сбросив с себя только тот груз ответственности, который взваливал на него пост генсека. Для чего? Разумеется, ради возможности сосредоточить свои силы на решении какой-то очень важной для него задачи. Какой? В этом сомнения быть не может: на индустриализации, которая только одна могла претворить в жизнь основную его идею — построение социализма в СССР без помощи, поддержки мировой революции.

В пользу такого предположения говорит достаточно многое. Прежде всего, явное нежелание продолжать обрыдшую идеологическую борьбу с лидерами оппозиции. Вряд ли случайно Сталин повторил и на пленуме ЦК, и на партконференции, и на расширенном пленуме ИККИ свой доклад. Повторил, не скрывая того. Долбя только в одну точку — в защиту своей теории строительства социализма в СССР, которая была немыслима без индустриализации. Настоящей, а не её имитации, которую предложил Рыков.