Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"
Троцкий не ограничился общими рассуждениями, постарался объяснить причины, заставившие его с единомышленниками занял подвергаемую критике позицию. «У нас деревня, — втолковывал он, — выдвигает из своей среды каждый год 2 миллиона избыточных рабочих рук, выбрасывая в город каждый год около полумиллиона, а промышленность собирается поглотить не более 100 тысяч в год». И дал понять, что столь опасную тенденцию порождают низкие темпы индустриализации, усиливая и без того идущее расслоение деревни.
Напомнил Троцкий о том, что предлагала оппозиция для установления именно правильных отношений с крестьянством. «Мы настаивали, — растолковывал Троцкий, — на том, что дифференциация деревни требует более гибкой налоговой политики по отношению к разным слоям деревни: снижения налогового бремени по отношению к низовым середнякам, увеличения по отношению к зажиточным верхам середняков и более энергичного нажима на кулака, особенно по линии его смычки с торговым капиталом. Мы предлагали вовсе освободить от налогов 40 % бедноты… Требовали решительно осудить курс сельскохозяйственной кооперации (ориентированной) на «производственно-мощного середняка», под каковым выступает обычно не кто иной, как кулак».
Всё тщетно. Троцкого, ещё недавно лучшего оратора страны, завораживавшего, увлекающего за собой всех, перед кем он выступал, не захотели услышать. И потому ему, как и 16 октября, подписывая заявление лидеров оппозиции, пришлось завершать речь оправдываясь. Заверять конференцию: «Мы не собираемся искусственно развивать или обострять разногласия, чтобы тем подготовить рецидив фракционности. Наоборот, каждый из нас, не преуменьшая разногласий — они есть — приложит все усилия к тому, чтобы ввести эти разногласия в рамки бесперебойной работы и общей ответственности за политику партии» [313].
В последних словах Троцкого, несомненно, сквозила затаённая надежда остаться в ЦК, в руководстве.
Третий оратор-оппозиционер, Зиновьев, построил выступление по-иному. Сделал его предельно чётким, разбив на смысловые разделы, за пределы которых старался не выносить намеченные темы. Начал же с неизбежного — отверг оскорбительное для большевиков обвинение в «социал-демократическом уклоне», равносильном меньшевизму. И объяснил причины, заставившие его и остальных единомышленников подписать заявление от 16 октября «Мы, — сказал Зиновьев, — равнялись по желаниям, по настроениям рабочих — рядовиков нашей партии, которые требуют, чтобы единство партии было обеспечено прежде всего». Кратко остановился на доброжелательном отношении Ленина и партии к оппозиции в недавнем прошлом. Только затем перешёл к разногласиям с ЦК.
Поначалу с явным умыслом признал то, о чём никто не любил говорить вслух: «Мы. большевистская партия, партия „костоломная” — это уже давно сказано, партия «твёрдокаменная». Борьбу мы ведём не в перчатках, и не приходится жаловаться поводу каждого резкого слова… В борьбе неизбежны преувеличения, но вместе с тем мы говорим, что в борьбе против нас эти самые преувеличения до самого последнего времени принимали размеры поистине гомерические, которые никогда раньше не были возможны в нашей партии».
Сделав такое предуведомление, перешёл к сути разногласий: «Что только через НЭП можно прийти к социализму в нашей стране, это абсолютно для нас бесспорно… Но вместе с тем мы думали и думаем, что если сказать, что мы пойдём плавно к социализму… то есть без классовой борьбы, это будет неверно. У нас непосредственно перед XIV съездом — в этом основа наших разногласий — возникло довольно сильное течение в партии, которое исходило из настроений „врастания кулака в социализм”. Вы знаете, что это было. Так, товарищ Бухарин в апреле 1925 года писал: „Наша политика по отношению к деревне должна развиваться в таком направлении, чтобы раздвигались, а отчасти уничтожались многие ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства”. Вот действительно основное разногласие».
Вторым по значимости Зиновьев назвал разногласие по вопросу о стабилизации капитализма. «Вы обвиняете нас, — спорил он с большинством, — в том, что мы считаем, что никакой стабилизации нет. Это неверно, товарищи. Вот наш действительный взгляд на стабилизацию… Частичная стабилизация есть факт, но эта стабилизация шатка и недолговременна. Всеобщая забастовка в Англии подчеркнула это особенно ясно».
Третьим пунктом разногласий, отметил бывший глава Коминтерна, является обвинение в том, что «мы не верим в строительство социализма в СССР». И возразил так: «Теория международной пролетарской революции, заложенная Марксом и Энгельсом, развитая Лениным, остаётся нашим знаменем. Окончательная победа социализма в одной стране невозможна. Теория окончательной победы в одной стране (выдвинутая Сталиным. — Ю.Ж.) неправильна. Социализм в СССР мы строим и построим с помощью мирового пролетариата в союзе с основной массой нашего крестьянства».
Отсюда Зиновьев вывел четвёртый пункт разногласий, перекликавшийся с первым. «Организация бедноты, — пояснил он точку зрения оппозиции, — и помощь бедноте во всё растущих размерах есть самое насущное дело. Это теперь должно стать одним из главных критериев успешной работы наших местных организаций… Усиление внимания организации батрака, усиление внимания коллективизации сельского хозяйства. Каждый трактор должен стать орудием коллективизации».
Пятым разногласием с ЦК Зиновьев назвал вопрос об источниках финансирования индустриализации. «Поскольку накопления в городе и деревне всё нарастают, — подчеркнул он, — то мы не видим основания сомневаться в том, что не только на аппарате (его сокращении. — Ю.Ж.) и режиме экономии нашего аппарата мы сможем сэкономить 400 миллионов. Мы думаем, что из больших серьёзных накоплений последнего времени у верхушки города и деревни мы можем также при совместном и дружном желании получить порядочные суммы» [314].
Столь чётко сформулированные пункты разногласий требовали в свою очередь не менее чётких ответов. Вернее, опровержений, коли речь шла о спорах. Однако доказать ошибочность сказанного Зиновьевым, равно как и Каменевым, Троцким, никто не пожелал, ведь тогда пришлось бы заявить о себе как о противнике Маркса, Ленина. А потому на конференции продолжилось начатое июльским пленумом — откровенная подмена обсуждения вопросов теории, которые невозможно решать в ходе дискуссии, вопросов хозяйственных, требующих широчайшего использования статистики, грубыми политическими и идеологическими обвинениями, больше частью голословными.
Никто из выступивших представителей большинства — ни Осинский, ни Ларин, ни Угланов, ни Каганович, ни Молотов, ни Орджоникидзе, вызывающе не обращали внимания на то, что говорили оппозиционеры об усиливавшейся дифференциации крестьянства, о росте силы и влияния кулака и «производственно-мощного середняка», о необходимости наращивать темпы индустриализации хотя бы для ликвидации товарного голода, для чего воспользоваться среди прочего денежными накоплениями новой буржуазии.
Особенно усердствовал Бухарин.
«Нас обвинили, — начал он выступление как бы не сам по себе, а от имени большинства, — в том, что наша партия стала на путь „термидора“. Сказано об этом сейчас хоть одно слово? Нет, не сказано… Сказаны ли были слова о Кавеньяках, о том, что мы душим пролетариат? Сказано это было или нет? Сказано Радеком, было сказано Сапроновым. Был сделан намёк Преображенским… Вышли ли здесь с повинной головой представители оппозиции? Заклеймили ли они эту фразеологию, которая была возмутительной и преступной с партийной точки зрения? Об этом ни звука, ни слова!
Сказано ли было товарищем Троцким, что представители нашей партии суть могильщики революции или это не было сказано? Было сказано! Ничего об этом сейчас не говорят. Это всё пустяки — сказать, что Центральный комитет, Сталин и другие, что они являются могильщиками революции. Это всё мелочь!