Полная версия книги - "Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер"
— А что я должен был делать? — спрашивает он без тени защиты. Искренне. Словно действительно не знает ответа. — На тебя и так столько всего свалилось. Тебе достался взрывной отец, мне – заботливая мама. У тебя в руках горело абсолютно все. Я не хотел, чтобы ты...
— Что? — перебивает Фостер. — Все взорвал? Так это все равно произошло. Я должен был стать первым номером драфта, но ничего из того, от чего ты пытался меня уберечь, не изменило того факта, что я знатно облажался. Да, тогда я был незрелым придурком, и у меня ушло слишком много времени на то, чтобы понять, кто я такой и кем хочу быть. Чтобы оставить все эти детские травмы в прошлом и жить так, как хочется мне. А ты делаешь то же самое?
— Я не знаю, чего ты от меня ждешь. Я не стану извиняться за то, что приносил себя в жертву ради тебя.
Фостер глубоко вздыхает.
— Ты до сих пор не понимаешь. Ты постоянно вычеркивал себя из этого уравнения. То, чего ты хотел, что чувствовал, кого любил. Ты просто... игнорируешь это, — Фостер медленно качает головой. — А потом ты удивляешься, почему я никогда не чувствовал, что у меня есть полноценный брат.
Я ничего не записываю. Не хочу, чтобы скрип ручки прервал этот момент.
Деккер молчит, явно ведя внутреннюю борьбу с самим собой. Он сглатывает несколько раз, прежде чем заговорить.
— Я думал, со мной проще находиться рядом, когда мне ничего не нужно.
— В этом и была проблема. Ты был настолько «удобным», что мне никогда не приходилось напрягаться ради тебя. А потом в один прекрасный день я узнал, что ты все это время испытывал к Пенелопе настоящие чувства, а я даже ничего не замечал – просто потому, что ты сделал все, чтобы этого никто не увидел.
Деккер опускает голову. Это крайняя степень истощения человека, который так долго играл определенную роль, что эта игра стала невидимой даже для него самого.
— Я не знаю, как поступать по-другому, — тихо произносит он.
— Понимаю, — отзывается Фостер. — Я тоже не знаю. Ради этого мы здесь.
Я даю тишине окончательно установиться в комнате, прежде чем заговорить.
— То, что вы оба сейчас описываете, — произношу я взвешенно, — это адаптивная динамика. Деккер, ты научился минимизировать свои потребности, потому что заявлять о них казалось эгоизмом. Фостер, ты научился переть напролом, потому что ждать, пока кто-то придет на помощь, казалось тебе ненадежным, — я смотрю на них обоих. — Это были стратегии выживания. Они имели смысл для тех детей, какими вы когда-то были, и для той ситуации, в которой вы тогда находились. Проблема в том, что вы перенесли их во взрослую жизнь и в свои текущие отношения друг с другом, хотя эти стратегии уже очень давно перестали работать.
Фостер медленно кивает.
Деккер по-прежнему смотрит на свои руки.
— Роли, в которых вы оказались, — продолжаю я, — тот, кто удерживает все вместе, и тот, кто рвется вперед, – это лишь противоположные края одной и той же раны. И вы на протяжении десятилетий неосознанно подпитывали паттерны друг друга.
— И что с этим делать? — спрашивает Фостер.
— Уже делаете, — отвечаю я. — Этот разговор. Именно так и выглядят изменения.
Фостер смотрит на Деккера.
Деккер поднимает взгляд и смотрит на брата.
Между ними проскакивает нечто такое, чему я даже не пытаюсь дать определение. Я давно поняла, что некоторым вещам в этом кабинете не нужны клинические категории. Для них лишь нужен свидетель.
Когда сеанс заканчивается, они уходят вместе, и это хороший знак.
После того как за ними закрывается дверь, я сижу в кресле и размышляю об архитектуре судеб двух людей, которым когда-то вручили бракованный чертеж, а они все равно потратили почти тридцать лет на строительство по нему, и только теперь, в этом кабинете, начинают чертить что-то новое.
Я делаю несколько заметок в блокноте.
Настоящая терапия начинается сейчас.
Глава 36
Деккер
Надо отдать должное «Лэнгхэму»: устраивать мероприятия они умеют.
Банкетный зал преобразился в точности так, как задумывала Пенелопа: круглые столы украшают низкие цветочные композиции, позволяющие гостям беспрепятственно видеть друг друга, сцена залита мягким, теплым светом вместо резкого белого, а спонсорские вывески так со вкусом рассредоточены по пространству, что зал ничуть не напоминает торгово-промышленную выставку.
Она чертовски хороша в своем деле.
Наблюдая за Пенелопой через весь зал, я ловлю себя на эгоистичной мысли: когда она натягивала на великолепное тело то черное платье, в мыслях наверняка прокручивалось «пошел ты к черту» в мой адрес. Что ж, если так, своего Пенелопа добилась.
Последние две недели мы общаемся подчеркнуто вежливо. С той самой ночи, как она ушла из моей квартиры. Дистанция и любезность – вот чего Пен хотела, и я беспрекословно соблюдаю правила игры. Переписка носит сугубо деловой характер, а если не считать одного мимолетного обмена дежурными фразами в гостях у Хейса и Лейтон, когда я замешкался и не успел вовремя уйти после урока хулахупа у Хейзел, между нами больше ничего не происходит.
Вежливая дистанция выматывает сильнее, чем серия изнурительных выездных матчей на прошлой неделе. А если добавить к этому недавний сеанс терапии у Фостера, в голове воцаряется такой хаос, в котором не разберется ни один гениальный психоаналитик.
За столом расположились спонсоры, пара владельцев сезонных абонементов с супругами, Истон и его спутница на вечер. Сам я даже не стал искать пару: звать кого-то, кроме Пенелопы, не имело смысла.
Я уже приметил, что ее столик находится на противоположной стороне зала, так что план простой: поужинать, покрутиться еще с полчаса для приличия и по-тихому свалить.
— Пенелопа, — Истон поднимает голову, глядя на нее, застывшую у края стола.
Сам я в этот момент беседую с одним из владельцев абонементов; тот из вежливости распинается о том, какими кретинами окажутся «Кольтс», если не продлят со мной контракт на следующий год.
— Вы не против, если я присоединюсь? — интересуется она. — За моим столом кто-то не подтвердил присутствие супруга, а здесь вроде бы оставалось свободное место.
— Разумеется, нет, присаживайтесь, — Мартин Кулфилд, занимающийся коммерческой недвижимостью, поднимается и выдвигает для нее стул.
— Спасибо.
Пен садится рядом с Мартином, оказываясь точно напротив.
И теперь, по правде говоря, я искренне жалею, что она не выбрала цветочные композиции повыше.
— Золотой, ты как, в норме? — Истон лениво забрасывает руку на спинку стула спутницы, покачивая бокал в другой руке.
— В норме, — я беру бокал и смотрю на нее поверх ободка, но Пенелопа разглядывает что угодно, только не меня.
Мартину Кулфилду под пятьдесят пять, и он источает непоколебимую уверенность человека, выписавшего «Кольтс» столько чеков, что искренне мнит себя работодателем, хотя на самом деле щедрости едва ли хватает на чипсы в дагауте. И все же он считает себя вправе требовать любую поблажку, которую клуб готов предоставить.
Стоит ли говорить, что я его не перевариваю.
Очень.
Он разворачивается всем корпусом к Пенелопе, напрочь игнорируя остальных сидящих за столом.
Та благосклонно улыбается, оставаясь в рамках профессиональной вежливости, в то время как Мартин упрямо придвигается все ближе.
Не твоего полета птица, приятель.
— Золотой, ты что-то покраснел, — на лице Истона играет откровенная ухмылка.
— В норме я.
Пен слегка отстраняется от Мартина, не привлекая лишнего внимания. Умница.
Кое-как справившись с салатом, супом и, наконец, основным блюдом, я продолжаю наблюдать за ней через весь стол. Когда один из владельцев абонементов пытается втянуть меня в разговор о новой рекламе одеколона «Нуар» – рассказывая, как обрадовалась жена, узнав, что они сидят с нами, – становится адски трудно отвлечься от Пен и поддержать беседу. У его супруги вовсю горят щеки, оба смеются, но даже за всей болтовней я продолжаю украдкой поглядывать на Пен, пока в голове набатом бьют слова Фостера с сеанса терапии.