Полная версия книги - "Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер"

Сегодня обстановка здесь такая же, как обычно.

Но в Деккере что-то изменилось. Он пришел на две минуты позже Фостера, чего никогда не делал. С тех пор как он сел, он неотрывно смотрит в окно. Фостер то и дело украдкой косится на Деккера с явным недоумением на лице.

— На прошлом сеансе, — произношу я, — ты, Фостер, сказал, что на третьем курсе начал встречаться с Пенелопой.

Фостер кивает.

— Кем Пенелопа является для вас обоих?

Фостер переводит взгляд на Деккера, но его брат явно не собирается отвечать, поэтому он говорит сам:

— Пенелопа Рипли. Дочь Марка Рипли.

— О, дочь менеджера?

— Да.

— То есть в колледже она тоже была с вами?

— Да.

Говорит только Фостер, но мимика Деккера выдает гораздо больше, чем он, как мне кажется, осознает.

— Ты хочешь что-то добавить? — спрашиваю я Деккера. — Очевидно, что ее имя имеет огромный вес, — не дождавшись ответа от Деккера, я снова поворачиваюсь к Фостеру. — Каков контекст этих отношений?

— Нет никакого контекста. Я помолвлен, и у меня дочь от другой женщины, — он косится на Деккера, но тот по-прежнему не отрывает взгляда от окна.

— Деккер, ты кажешься очень отрешенным.

Фостер поворачивается к Деккеру; он едва сдерживает улыбку, что кажется странным, учитывая настроение брата.

— Я не хочу ворошить прошлое, — Деккер наконец поворачивается и смотрит на меня.

— Почему?

— Потому что моих извинений все равно никогда не будет достаточно.

Фостер шумно выдыхает и качает головой.

— Похоже, я чего-то не знаю, парни. Посвятите в детали? — я перевожу взгляд с одного на другого.

Фостер выжидает минуту, но Деккер молчит.

— Ладно, сам скажу. Я встречался с Пенелопой, мы расстались, и вскоре после этого как-то утром заявился к Деккеру. Пенелопа была там – полуголая и в его футболке.

Деккер морщится.

В комнате воцаряется тишина.

Я откидываюсь на спинку кресла. Следовало догадаться, что в итоге все сведется к женщине.

— Мне нет оправдания, — Деккер поворачивается к брату. — Прости. Правда, прости.

— Я знаю, — отвечает Фостер, но это лишь пластырь на рану.

Нужно копать глубже.

— Мы можем начать с расставания, Фостер? Отношения закончились. Кто их разорвал?

— Я. Я был зациклен на сезоне, — он выдыхает. — Приближался драфт. Я пошел дальше.

— Деккер?

Он снова смотрит в окно.

— Я позвонил ей.

Фостер резко поворачивается после этого признания.

— Я подождал пять дней, — говорит Деккер. — А потом позвонил.

Я отмечаю эту точность. Выжидание. Словно пять дней делали звонок чем-то иным, нежели тем, чем он являлся на самом деле.

— Фостер знал, что ты ей звонишь? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет.

— Почему?

Он переводит взгляд от окна на меня.

— Потому что я прекрасно понимал, что делаю. И знал: если скажу ему, придется остановиться.

Я даю этим словам повиснуть в воздухе. Самая честная вещь, которую он произнес за шесть сеансов, и я не хочу проскакивать ее слишком быстро. Возможно, это был последний раз, когда Деккер Дэвис переступил черту, которую переступать не следовало.

У Фостера сжимаются челюсти, но он ничего не говорит.

— Что было дальше? — спрашиваю я Деккера.

Теперь он смотрит на Фостера – прямо, как никогда еще не смотрел.

— Она пришла ко мне в квартиру. Сначала мы просто разговаривали, но потом переросло в большее.

В комнате становится очень тихо.

Пальцы Фостера сжимаются на коленях.

— На следующее утро ты пришел к моей двери, — говорит Деккер, по-прежнему глядя на брата. Не на меня, не в окно. — Пришел сказать кое-что об отце. И увидел ее.

Фостер молчит.

— Ты развернулся и ушел, — продолжает Деккер. — А я пошел за тобой, пытался объясниться, но сказать было нечего, потому что я сделал именно то, что ты подумал. Я сделал этот выбор. Знал, на что шел, и все равно это сделал. Мне нет оправдания.

Я вижу, как на лице Фостера отражаются сменяющие друг друга эмоции. Старая злость. А под ней – что-то, имеющее очертания скорби.

— Все сложно. Между нами была общая история. Я решил, что ты пошел дальше, и подумал... — Деккер осекается. — Это все отговорки. Ничто не меняет моего поступка. Я сделал этот шаг. Выбрал то, чего хотел, и поставил это выше наших отношений – вот самая честная версия произошедшего.

В комнате долго стоит тишина.

Я не шевелюсь.

Фостер поворачивается и смотрит прямо перед собой. Его кулаки так и не разжимаются. Я наблюдаю за тем, как он проживает это внутри – молча, глубоко, не выдавая ни единой эмоции, пока не будет готов.

— Я хочу кое-что обозначить, — произношу я осторожно. — Деккер, то, что ты сейчас описал – принятие единоличного решения о том, чего хочешь и что считаешь лучшим, без участия Фостера, – это модель поведения, о которой мы уже говорили. Защита, которая выглядит как исключение из жизни.

Деккер кивает.

— Но я хочу быть очень точной, — продолжаю я, — потому что само по себе обозначение модели не решает проблему случившегося. Это две разные вещи. Понимание того, почему ты так поступил, не означает, что поступок был правильным, — я смотрю прямо на него. — Ты понимаешь разницу?

— Да, — он кивает, затем опускает взгляд на колени.

— Фостер, — я поворачиваюсь к нему. — Тебе не обязательно отвечать. Имеешь полное право переварить услышанное.

— Я знаю, — в его голосе слышится резкость.

— Ты хочешь что-то сказать брату?

Длинная пауза.

— Дек, ты хоть понимаешь, что ничего не произошло бы, признайся ты в том, чего хочешь? — говорит Фостер.

— О чем ты? И что я, по-твоему, должен был делать?

— Господи, прекрати... Почему ты вечно думаешь, что обязан приносить себя в жертву?

Вот этого я и ждала. Не признания о Пенелопе, хотя оно и было необходимо, чтобы добраться до сути. Вот она – сама суть.

Я молчу и позволяю им продолжать.

Деккер смотрит на брата с выражением лица человека, которому никогда не задавали этот вопрос напрямую, и у которого нет готового ответа.

— Потому что кто-то должен был удерживать все вместе, — говорит он наконец.

— Дек, чувак, у нас поломанная семья. Твои попытки быть идеальным этого не изменят.

Деккер открывает рот.

— Дай закончить, — в голосе Фостера нет злости. Именно это поражает больше всего. Он произнес слова, к которым я тщетно пыталась подобраться окольными путями на протяжении шести сеансов, и говорил их без пыла, без привычной защитной брони. — Ты когда-то для себя решил, что твоя работа – это удерживать все вместе. Маму, меня, команду. Взвалил на себя и ни разу не спросил, нужно ли это вообще.

— Нам это было нужно, — возражает Деккер. — Когда были детьми...

— Когда были детьми – да. Я был полным придурком, — Фостер подается вперед. — Но в какой-то момент мы перестали быть теми детьми, а ты так и не перестроился. Продолжал контролировать все вокруг, словно я до сих пор малолетний трудный подросток, от которого нужно все скрывать.

Я наблюдаю за тем, как Деккер впитывает слова брата. Так выглядит человек, когда до него наконец по-настоящему доходит суть – никакой защиты, никакого поспешного согласия, он просто замирает перед лицом откровения.

— История с Пенелопой, — продолжает Фостер. — Я не говорю, что ты поступил правильно. Нет. Но прокручивал ее в голове годами, и каждый раз возвращаюсь к одному и тому же: меня задело не то, что ты ее хотел... а то, что ни разу об этом не сказал. Ни до меня, ни при мне, ни после. Ты просто держал это под замком, переваривал в одиночку и позволил заявиться в ту квартиру без всякого предупреждения или объяснения, потому что единолично решил, будто я не справлюсь с правдой.

— Я не думал...

— Вот именно. Ты думал, что я не справлюсь, — Фостер откидывается назад. — Это не защита. Это принятие решений за меня. И ты занимаешься этим всю мою жизнь.

Я бросаю взгляд на Деккера. На его лице отражается то, что редко можно там увидеть. Не привычный, вышколенный фасад идеального парня, не его осторожная версия. А он сам – настоящий.