Полная версия книги - "Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat""

Но нет.

Нет.

Сначала он найдет их. Всех, кто к этому причастен. Каждого ублюдка, кто посмел поднять на нее руку, кто подставил ее, кто довел ее до этого. До камеры, до крови, до смерти на больничной каталке.

Он утопит этот мир в крови, превратит его в пылающие руины, сожжет дотла все, что они построили, все, чем они дорожат.

Он станет орудием возмездия, монстром, которого она когда-то боялась увидеть в нем, тем самым чудовищем, от которого пряталась по ночам.

И только тогда, закончив, омывшись в их крови, он вернется сюда. Ляжет рядом с ней.. Где бы она ни была, в могиле, в склепе, в земле. Прижмется плечом к ее холодному плечу и закроет глаза.

Навсегда.

Он поднялся со стула, пошатнувшись, потому что ноги онемели от долгого сидения, и нагнулся, подхватывая ее на руки. Она была такой легкой, такой невесомой, будто в ней вообще ничего не осталось, и он осторожно, бережно, словно боялся сделать ей больно, хотя это было глупо, потому что ей уже ничего не могло быть больно, стащил ее со стола.

Опустился на пол, прислонившись спиной к этому холодному металлическому столу, на котором она умерла, и усадил ее к себе на колени, обнимая, прижимая к груди. Ее маленькая, невесомая головка запрокинулась на его плечо, и волосы… темные, длинные, спутанные рассыпались, обдавая его последними запахами ее тела.

Кровь. Пот. Страх. Больница.

Но под всем этим — она. Его омега. Тот сладковатый, дурманящий запах, от которого он сходил с ума, который преследовал его даже во сне.

Его затрясло.

Буквально затрясло, как в припадке, руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать ее, зубы стучали, хотя в комнате было тепло, и он не выдержал.

Не выдержал.

Впился клыками в ее шею, туда, где должна была быть метка, если бы он когда-то ее поставил, как положено, а не трусливо прятался за браслетом и татуировкой. Прокусил кожу. Холодную, безжизненную. Добрался до запаховых желез, до того места, где хранится ее сущность, ее суть, и прокусил её полностью.

До крови, которая протека тонкой струйкой по фарфоровой коже.

Пусть она и умерла.

Пусть ее больше нет.

Но она будет только его. А он навсегда будет её.

Только его, и никто, никто другой не посмеет даже прикоснуться к ней мыслью, даже вспомнить о ней без его разрешения.

Он знал, что ее запах впитывается в него через клыки. В клыках каждого альфы есть специальные каналы, пронизывающие их изнутри, которые впитывают в себя запах омеги, которую он помечает, и этот запах остается в нем навсегда, становится частью его самого, частью его крови, его плоти. Теперь она навсегда в нем. Часть его. Даже если ее тело остынет и превратится в прах, она будет жить в нем, в его венах, в каждом вдохе.

Плевать.

Плевать, что это убьет его.

Плевать, что альфа, пометивший впитывает запах навсегда. Закрепляет связь навсегда. Пока он не сойдет с ума или не сдохнет без нее рядом.

Он и так сдохнет без нее.

Но хотя бы с мыслью, что она его.

Дверь с грохотом распахнулась. Он видел это как в замедленной съемке. Каждое движение растянулось, превратилось в отдельные кадры, которые прокручивались один за другим.

Люди в черном, в масках, закрывающих лица, с автоматами в руках, заполняют помещение, расходятся по углам. По полу катится баллончик. Небольшой, серый, и из него начинает валить белый густой дым, расползаясь по полу, поднимаясь выше, заполняя собой пространство.

Он сильнее прижал ее к себе, обхватывая руками так, будто пытался вдавить ее в свою грудную клетку, спрятать там, где никто не достанет. Из горла вырвался рык. Низкий, звериный, такой, что люди в масках переглянулись и сжали автоматы крепче.

Они мешают.

Они не дают ему с ней проститься. Её забирают у него. Снова забирают…

Не дают провести с ней последние минуты, последние секунды, которые у него остались.

Не отдаст.

Он ее не отдаст.

Пусть убьют его прямо здесь, но он не отпустит ее.

Глаза начали слипаться. Веки наливались свинцом, становились такими тяжелыми, что держать их открытыми было невозможно. Газ. Усыпляющий газ. Он въедался в легкие, обволакивал мозг ватой, и он чувствовал, как тело перестает слушаться, как заваливается набок, как пальцы разжимаются сами, против его воли.

Но даже падая, он держал ее.

Не разжимал рук.

Не отпускал.

В помещение вошел мужчина. Мощный, высокий, в белом халате и грубых черных берцах, в маске, закрывающей половину лица. Он присел напротив Каина, тяжело выдохнув, и протянул руки, чтобы подхватить ее, забрать у него.

— Отдай... — голос вырвался хриплый, сорванный, почти нечеловеческий. — Верни ее. Она моя... Моя...

— Она мертва, — мужчина сказал это спокойно, без эмоций, просто констатируя факт. Он посмотрел на лицо Деза в крови и перевел свои зеленые глаза на шею его омеги. — Больше она ничья... Ты животное. Зачем ты укусил её?

— Я тебе... Кадык... Вырву…. Отдай.

— Пакуйте его. Он не в себе.

Мужчина подхватывая ее на руки, развернулся, и Каин видел. Видел, как его девочка повисла на чужих руках, безвольная, как голова запрокинута назад, волосы колышутся мерно.

Как маятник.

Тик-так, тик-так.

Верни.

Верни ее мне.

Не смей к ней прикасаться.

Она моя.

Я убью тебя.

Я всех вас убью.

Вери…

Но слова не выходили. Только бессвязное рычание, хрип, который застревал в горле и давился собственной беспомощностью.

Сознание отключалось, проваливалось в черноту, липкую, тягучую, которая затягивала, как болото, не давая сопротивляться. Последнее, что он увидел перед тем, как упасть, — как ее уносят. Как дверь закрывается. Как она исчезает из его жизни навсегда.

И последняя мысль, прежде чем тьма поглотила его целиком:

Такие пташки, как она, наверняка попадают в рай.

Им дают крылья. Ангельские, белые, сияющие… И они парят в свете, свободные от боли, от страха, от всего того ада, что пришлось пережить здесь, на земле.

А для него, грешника, убийцы, монстра, в аду местечко всегда найдется.

Его будут терзать раскаленные клещи, рвать плоть, ломать кости, и он будет гореть в огне вечно, расплачиваясь за каждый грех, за каждую жизнь, что оборвал, за каждую каплю крови, что пролил.

Но даже там, в кромешной тьме, в адской бездне, он будет поднимать голову к небу.

Он будет молиться.

Не о спасении — он знал, что его не заслужил.

Не о прощении — его не существовало для таких, как он.

Только об одном.

Чтобы она, случайно взглянув вниз с небес, увидела его. Хоть на миг. Хоть на секунду.

Чтобы он, из своей адской бездны, сквозь дым и пламя, сквозь пытки и боль, мог разглядеть ее светящийся силуэт в вышине.

И чтобы хоть одно-единственное перышко с ее крыла, легкое, невесомое, как поцелуй, сорвалось и упало вниз, в преисподнюю, где он будет гореть вечно.

Чтобы он поймал его губами, зажал между зубами, прижал к сердцу... и на миг снова почувствовал ее близость.

Прежде чем исчезнуть навеки.

Конец первой части.