Полная версия книги - "Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat""

Я чувствовала себя букашкой под стеклом. Ничтожной, жалкой, обреченной. Его дорогой костюм, безупречная внешность, аура непререкаемой власти. Все это было чуждым, инопланетным в этой убогой, серой комнате. Он был богом, снизошедшим в ад, чтобы лично проконтролировать мучения грешницы.

И самое ужасное, что где-то глубоко, под коркой страха и ненависти, копошилось старое, глупое чувство. Частица той омеги, что когда-то увидела в нем свою судьбу. Это вызывало тошноту. Я ненавидела его. Но больше всего ненавидела себя за эту предательскую искру.

— Зачем ты пришел? Ты ведь все сказал мне в зале суда,— мой голос прозвучал как скрип ржавой двери, тихо и надтреснуто. Я почти не узнала его.

Он медленно выдохнул дым мне прямо в лицо. Едкий, дорогой запах заполнил ноздри, защекотал в горле, помутил сознание.

— Посмотреть на тебя и насладиться твоими страданиями, — произнес он без единой эмоции, лишь уголки его губ дрогнули в подобии холодного оскала.

Внутри все сжалось в один сплошной, болезненный комок. Я уговаривала себя держать его взгляд, не отводить глаз, не показывать, как мне страшно. Как хочется сжаться в комок и исчезнуть.

— Насладился? Теперь уходи.

— Ну что ты, Юна? — его голос стал сладким, ядовитым, язвительным. От этого тошнило еще сильнее. — Не хочешь побыть со своим истинным в последний раз?

Последний раз. Эти слова прозвучали как похоронный звон.

— Нет. Я жалею о том дне, когда появилась наша связь. Я ненавижу тебя, Каин.

Мгновенная трансформация. Его оскал стал шире, по-звериному оскалом, обнажая идеальные белые зубы. И удлиненные клыки свойственные только сильным альфам. Достойным иметь свою омегу. Пометить и присвоить по праву сильнейшего.

Но в глазах в которых я когда-то, по глупости, надеялась увидеть тепло. Сейчас в них погасли последние проблески чего бы то ни было человеческого. Там осталась только антарктическая пустота. Сплошной лед, от которого, кажется, шел пар — такой в них горела холодная, безжалостная ярость.

Он резко, с силой, которой нельзя было ожидать от таких плавных движений, потушил сигарету о стол, оставив на столешнице черный, уродливый подпалин. Шрам на брови дернулся. Он встал. Медленно. Его тень накрыла меня целиком, поглотила, лишила остатков воздуха. Он казался гигантским, заполонившим все пространство камеры.

— Поверь, я жалею, что не свернул тебе шею в тот день и впустил тебя под кожу. — его голос был низким, звенящим от сдержанной ярости. Каждое слово било хлыстом, оставляя на душе кровавые, невидимые полосы. — Такому ничтожеству, как ты, зря пришла идея притвориться моей истинной. Я обещаю, твоя жизнь превратится в ад.

— Уходи Каин, я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Он усмехнулся и этот звук был подобен щелчку курка прямо у моего виска.

— Как жаль. Ведь ты завтра отправишься в мой дом.

Я дернулась, не веря в то, что услышала. Он не в себе. Меня отправят в тюрьму за преступление, которого я не совершала. О чем он говорить черт подери?!

— Ты не в себе Каин. Ты сам настаивал на моем заключении в тюрьме, а сейчас…

— А сейчас я хочу тебя вличноепользование. В качестве моейличнойшлюхи. Мне понравилось тебя трахать.

Он повернулся и вышел, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком.

А я осталась. Сидела, не двигаясь, все еще чувствуя на себе тяжесть его взгляда, запах его дыма. Внутри была абсолютная, оглушающая тишина. Пустота. Как после урагана, который смел все на своем пути. Дрожь вернулась, но теперь это была не нервная дрожь, а мелкая, лихорадочная, от холода, идущего из самой глубины души.

***

Часы в камере тянулись так медленно, что казалось время сломалось, застряло где-то между секундами и больше не двигается вперёд.

Я лежала на койке, уставившись в потолок с его жёлтыми разводами и трещинами, и слушала этот бесконечный фон стоны из соседних камер, чей-то надрывный плач, лязг металла, тяжёлые шаги надзирателей. Всё сливалось в один монотонный гул, который врезался в сознание и крутился там, не давая думать ни о чём другом.

Пальцы сами, без моего участия потянулись к запястью, к тому проклятому месту. К метке. Я провела подушечками по линиям рисунка, и кожа под ними пульсировала жаром, горела так, будто под ней тлели угли. Боль была тупой, ноющей, постоянной.

Она не отпускала ни на минуту. Я водила пальцами снова и снова по изгибам узора, пытаясь заглушить это ощущение, но становилось только хуже.

За всё время здесь у меня не было ни одного прилива. Ни одного. Раньше они накрывали волнами. А теперь ничего. Пустота. Мой организм будто уснул, забыл, что когда-то чувствовал что-то. Может, связи и не было вообще. Может, это всё было в моей голове, иллюзией. Может тогда, когда мне было двенадцать и меня соседские мальчишки учили кататься на велике я упала и разбилась? Может я в коме сейчас и вижу кошмар?

Все кроме Кисе и Ролана вычеркнули меня из своей жизни… Их пустили ненадолго, и подруга рассказала какие слухи ходят. Клялась, что не верит. Её увели первой и как оказалось Ролан вытащил её из полиции, где она просидела трое суток за одиночный пикет с плакатом на площади. Пыталась добиться справедливости, искала Ролана, Мирея и даже узнала про Аргона. Но Мирей и Аргон исчезли, а Ролана пытаются приобщить к делу, но у них не получается. Мы поговорили, и я рассказала, как все есть и обстоит.

Больше просила не приходить. И Кисе тоже…

Не нужно рвать душу ни мне ни им… Пусть я останусь приятным воспоминанием в их сердце, а не обузой.

Я понимала, что вся эта борьба просто пустой звук. Я как слепой котенок вышвырнуть на автомагистраль. Своим мяуканьем мне не остановить бездушную машину.

Я не представляла, что делать дальше. Если он заберёт меня в качестве шлюхи.

Эта мысль крутилась в голове с того момента, как он произнёс эти слова. Я вспоминала его лицо. Холодное, безразличное, с этой жуткой улыбкой. Его глаза, в которых не осталось ничего, кроме ледяной пустоты и ненависти. Он ненавидел меня. По-настоящему, до глубины души ненавидел. И теперь я стану его игрушкой, его способом выместить эту ненависть.

Я не вынесу. Просто физически не вынесу, и всё. Не смогу жить, зная, что каждый день, каждую ночь он будет приходить, брать моё тело с отвращением в глазах, использовать, унижать, ломать окончательно. Это не жизнь. Это пытка, растянутая на годы.

— Фиоре! Ужин!

Резкий окрик вырвал меня из мыслей. Дверь с грохотом распахнулась, я вздрогнула всем телом, сердце ухнуло вниз. В камеру вошёл надзиратель.

Высокий, широкоплечий мужик с грубым лицом, которого я раньше не видела. Лицо безразличное, каменное, будто я для него не человек, а просто объект. Он молча сунул мне в руки поднос и развернулся, даже не глянув в мою сторону.

Я взяла поднос машинально. Руки сами потянулись к еде. Чистый инстинкт, животный рефлекс. Из-за всех этих допросов, встреч с этим бесполезным адвокатом я сегодня вообще ничего не ела. Желудок сводило голодными спазмами, но при виде этой серой, непонятной массы на тарелке опять подкатила тошнота к горлу. Тошнило меня последние дни довольно часто.

Даже легкий поднос сейчас казался тяжелым, потому что запястья саднили, горели, покрылись тёмными синяками и ссадинами от металла.

Села на край койки и пружины жалобно скрипнули. Достала булку из целлофанового пакета. Она была твёрдая, чёрствая, покрытая какими-то подозрительными пятнами.

Отломила небольшой кусок, отправила в рот. Прожевала. Вкуса вообще никакого, как картон. Просто сухой комок, который застрял в горле. Запила из стакана, жадно, потому что горло пересохло.

Только это был не тот водянистый чай, что давали обычно. Морс какой-то. Мутный, тёмно-красный, почти бордовый, с непонятным осадком, плавающим на дне.

Странно. Раньше такое не давали. Никогда.