Полная версия книги - "Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat""

Я нахмурилась, покрутила стакан в руках, посмотрела на свет. Сделала ещё один глоток, побольше, и сразу поморщилась всем лицом, едва не выплюнув обратно.

Мерзкий. Противный до невозможности. Горький с каким-то химическим, едким привкусом, который разъедал язык. И щиплет. Сильно щиплет, жжёт губы изнутри, нёбо.

Неужели испортился? Или это вообще не морс?

Тревога кольнула где-то в груди, но я отмахнулась от неё. Паранойя. Просто паранойя после всего, что произошло.

Я уже хотела отставить стакан в сторону, как вдруг моё горло резко, болезненно сжалось. Будто чья-то невидимая рука схватила за шею и сдавила изо всех сил. Сильнейший спазм прошёлся волной по всему телу, скрутил внутренности в узел. Я согнулась пополам, схватилась за живот, из глаз мгновенно брызнули слёзы.

Попыталась вдохнуть… Не получается.

Совсем.

Воздух не проходит, упирается в какую-то преграду.

Паника. Чистая, животная паника захлестнула с головой. В лёгких вспыхнуло пламя, жгло, плавило изнутри.

Поднос с грохотом упал на пол, еда разлетелась, стакан покатился, оставляя за собой красный след.

Я рванулась к двери, пытаясь закричать, позвать, достучаться, но ноги мгновенно подкосились, стали ватными, и я тяжело рухнула сначала на колени, потом всем телом на бок. Ударилась о холодный бетон плечом, виском.

Мир поплыл, потерял чёткость, закружился. В ушах стоял звон, оглушительный, непереносимый, сквозь который я едва слышала свой собственный хрип — жалкий, булькающий. Я царапала шею обеими руками, впивалась ногтями в кожу, пытаясь разорвать, пробить себе путь к воздуху, освободить горло. Чувствовала, как под ногтями рвётся кожа, течёт что-то горячее, липкое.

Кровь.

Темнота наваливалась густыми волнами, заливала сознание, засасывала.

В дверном проёме возникла тень. Высокая, чёткая мужская фигура. Кто-то стоял там и смотрел. Просто стоял неподвижно и наблюдал, как я задыхаюсь, умираю у его ног. Надзиратель.

Я попыталась поднять руку, протянуть её, умоляюще попросить о помощи, издать хоть какой-то звук, но из сдавленного горла вырвался только жалкий, клокочущий хрип.

Помогите.

Пожалуйста.

Темнело всё быстрее. Сознание утекало, выскальзывало из пальцев, как вода. Сил не осталось совсем.

И последнее, самое последнее, что я услышала сквозь шум в ушах и наступающую пустоту — низкий, абсолютно спокойный, бесстрастный мужской голос, прозвучавший прямо над моим ухом, совсем близко:

— Жаль конечно… Ты красивая омега. Но приказ есть приказ красотуля.

Глава 49. Тихо

Сознание не возвращалось.

Оно просачивалось. Как ядовитая жижа через трещины в асфальте, медленно, отвратительно, заполняя все пустоты внутри меня тяжестью, от которой хотелось снова провалиться в темноту. Я не приходила в себя, а проваливалась в это липкое, булькающее месиво из боли и паники, и каждый раз ныряла обратно в беспамятство, как утопающая в нефтяной луже, лишь на секунду выныривая, чтобы глотнуть смрада и снова захлебнуться.

Бесконечная, укачивающая тряска. Я лежала на спине, и каждый толчок отдавался в костях глухим, больным стуком, из-за чего внутренности словно переворачивались, скручивались в тугой узел.

Потолок над головой был не потолком, а полотном из грязного света и теней, где потолочные лампы мерцали, как дьявольские огоньки, мерцая и выжигая на сетчатке длинные, желтые, замедленные линии.

Они кромсали темноту, и в этих вспоротых разрезах копошилось что-то нездоровое, что-то такое, отчего хотелось зажмуриться и больше не открывать глаза.

Во рту стоял вкус старой, ржавой монеты, которую сосешь сутками, и язык уже онемел от этого противного привкуса, но он никуда не уходит, только становится гуще.

Вкус прогорклого страха, что выступил на языке густой, противной слюной, смешиваясь с чем-то еще…

С кровью, наверное, потому что губы растрескались. И пот. Соленый, холодный пот, который струился по вискам и шее, смешиваясь с чем-то липким. Слезами или кровью, я уже не различала, потому что все тело превратилось в одну сплошную рану.

Я пыталась вдохнуть. Мозг, животный, примитивный, бился в истерике, требуя воздуха, вцепившись в эту единственную мысль.

дыши,

дыши,

дыши

Но вместо него в легкие вливалась ледяная жижа. Каждый вдох был похож на то, что тебя топят в ведре с ледяной водой, полной ржавых гвоздей, которые царапают изнутри, раздирают ткани, и ты не можешь сделать ничего, только хрипеть, задыхаться.

Он заканчивался не выдохом, а хриплым, клокочущим бульканьем где-то глубоко в груди, как будто внутри лопнул мешок с гноем, и все это теперь разливается, пропитывает легкие.

Выдохнуть было еще больнее. Грудная клетка сжималась тисками, выжимая из меня последние капли жизни с затруднительным, свистящим звуком, от которого в ушах звенело.

Голоса.

Они плавали вокруг, как подводные демоны, искаженные, бессмысленные, словно доносились сквозь толщу мутной воды.

— …потеряла…

— …вены… не найти…

— …слишком поздно…

Я не понимала слов. Я слышала только их тон. Отстраненный, профессионально-равнодушный, как мясники на бойне, констатирующие, что, туша уже испорчена, и с этим ничего не поделаешь.

Они не говорили со мной. Они говорили обо мне. И это было страшнее любого крика, потому что в их голосах не было надежды, только холодная, медицинская констатация факта. Она умирает, и мы уже ничего не можем сделать.

Потом движение резко прекратилось. Мир вздрогнул и замер, и в этой внезапной тишине я услышала собственное сердцебиение. Слабое, неровное, словно оно вот-вот остановится. Двери с металлическим скрежетом, от которого заныли зубы, распахнулись, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий выхлопными газами, влажным асфальтом и… озоном, будто после грозы, которой не было.

Меня выдернули из этого металлического гроба. Руки подхватили меня так грубо, что что-то хрустнуло в плече, и по руке прошла острая, режущая боль, но она была тупой, далекой, будто происходила не со мной, а с кем-то другим.

Мир превратился в ослепительную, болезненную круговерть. Фонари, луна, темные окна. Все смешалось в сплошной серый мазок, подернутый кровавой пеленой, из-за чего я не могла разобрать, где верх, где низ. Я была тряпичной куклой, которую бросили в центрифугу, и теперь она просто крутится, разваливается на части.

Кто-то сорвал с моего лица маску. С яростью, оттянув резинку, что больно хлестнула по затылку, оставив жгучий след. И тут же, будто по сигналу, легкие окончательно схлопнулись. Воздуха не просто стало мало. Его не стало вовсе. Тот жалкий глоток, что я ловила, украли, вырвали из меня, и теперь осталась только тяжесть, свинцовая, давящая гиря на груди. Я не могла даже захлебнуться. Я могла только беззвучно ловить ртом пустоту, чувствуя, как лицо немеет, а пальцы непроизвольно сжимаются в когти, вцепляясь в воздух.

— Сделайте вы уже что-нибудь! Она захлебывается!

Этот голос.

Он прорвался сквозь нарастающий гул, как нож сквозь ткань, резко, пронзительно, и я дернулась, потому что в нем была такая ярость, такая первобытная, звериная злость, что даже мои отключенные нервы вздрогнули. Хриплый, низкий, налитый угрозой, из-за которой хотелось сжаться, спрятаться, хотя я даже не понимала, кто это говорит.

— Мужчина, положите её! Зачем вы её схватили?! — визгливый, испуганный ответ, женский голос, дрожащий от паники.

— Если она сейчас умрет, я вас всех с ней похороню, блять!

Меня положили на что-то твердое и холодное. Скрипучее. Резкий, удушающий запах спирта и хлорки ударил в нос, перебивая на мгновение сладковатый запах крови, и я поняла.

Больница.

Это больница, хотя понимание пришло откуда-то издалека, словно не ко мне имело отношения. Пахло смертью. Больничной смертью, когда тебя укладывают на каталку, накрывают простыней и увозят, потому что ты уже не человек, а просто тело.