Полная версия книги - "Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat""

Я просто устала. Наконец-то можно будет отдохнуть. Раствориться в этой темноте, которая обнимала меня все крепче, все нежнее, словно мать, убаюкивающая ребенка.

Тихо.

Спокойно.

Мне так спокойно сейчас и совершенно не больно.

И в последний миг, перед тем как провалиться в ничто, я почувствовала. Его рука снова сжимала мою, не отпуская.

Глава 50. Грешный

Стул. Простой деревянный стул.

Он сидел на нем, обложенный со всех сторон тишиной, которая давила на барабанные перепонки, въедалась в кожу, заползала под ребра. Оседала там тяжелым комом, из-за чего казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет, разорвется от этого давления.

Тишиной, которую не нарушало даже дыхание. Его дыхание было ровным, размеренным, будто ничего не случилось, будто мир не перестал существовать несколько часов назад, когда он словил ее последний выдох. А вот ее дыхания... не было.

Не было.

Больше никогда не будет.

На столе перед ним лежала Она.

Его девочка.

Ее рука была зажата в его ладони с такой силой, что кости ныли, пальцы онемели, но разжать их было равносильно тому, чтобы отпустить ее в небытие окончательно, признать, что все.

Конец.

Больше ничего не вернуть.

Он не мог. Не смел. Даже мысль об этом вызывала панику, дикую, животную панику, которая сжимала горло, не давая вдохнуть.

И от этого в мозгу застревала идиотская, судорожная мысль: это ее пальцы шевельнулись в его руке? Слабый, последний импульс…

я здесь, я еще здесь, не отпускайменя, хорошо?

Или... это он дрожит так безумно, что сотрясает ее бездыханное, такое легкое, невесомое тело, которое стало еще меньше, еще более хрупким после смерти?

Он посмотрел на их руки. На свою — большую, грубую, покрытую шрамами, с побелевшими от напряжения костяшками. И на ее — маленькую, тонкую, с длинными изящными пальцами, которые когда-то скользили по его коже, оставляя огненные следы. Теперь они были холодные. Восковые. Безжизненные.

Его девочка.

Взгляд, мутный от не высохших слез, которые жгли глаза, но так и не выкатились наружу, потому что плакать было некогда, некогда и незачем, пополз вниз, к ее запястью. К метке.

Их общая метка, выжженная на коже предназначением быть вместе всегда, что бы ни случилось, вопреки всему миру. Он помнил тот день, когда решился перебить татуировку. Он набил её в честь своей матери и когда она появилась у Лауры его чуть не стошнило. А когда она умерла он не испытал ничего. Понимал, что не должен был быть таким черствым, но метка на ней вызывала лишь отторжение и гнев. Он ни никогда не желал, чтобы у него самого когда-то появилась истинная.

Он слишком хорошо знал и видел, как ломает истинность. С Фиоре было все иначе… Невероятно настолько, что он себя терял. Не узнавал. Словно околдованный. До конца не верил и вот итог…. Он сломал свою девочку сам… Слепой дурак… Не понял. Не увидел. Позволил запутать себя. Позволил отравить… Семья? Гори они все в аду. Он должен был верить чутью. А не им…

Теперь эта метка осыпалась, как пепел. Она останется такой навсегда.

Памятью о двух женщинах которых так жестоко забрала жизнь у него.

Мать, что прикрыла его своим телом от нападения.

Истинная которую он не сберег…

Все его вина. Только его.

Она обуглилась. Не вся. Частично. Искалеченная, потрескавшаяся роза с обгоревшими лепестками. Уродливый черный шрам на месте, где у других счастье… которого, наверное, никогда и не было по-настоящему, потому что он не верил ей. Он никому не верил.

Думал, что не может этого быть… Не может... Сейчас он не мог отпустить ее руку. А тогда отпустил.

Он посмотрел на свою собственную руку, на которой все еще висел браслет. Обугленный, почерневший, будто его держали над огнем. Кожа под ним была темной, покрытой трещинами. Мертвой. Его метка тоже осыпалась, превратилась в грязь, в пепел.

В ничто.

Даже сейчас, в этом кошмаре, они были одинаковыми. Одинаково разбитыми. Одинаково мертвыми.

С диким, животным рыком, который вырвался из груди сам, без его воли, он сорвал браслет с запястья, дернув так сильно, что кожа под ним содралась, оставив кровавый след. И швырнул его в угол, услышав глухой стук, когда кожа ударилась о стену и упала на пол.

К черту!

Нахуй все эти символы, все эти обещания, которые оказались пылью, ничем, пустым звуком!

Он снова впился пальцами в ее холодную руку, прижимая свою запекшуюся, кровоточащую рану к ее ране, где когда-то была метка. Метка к метке. Кровь к крови. Как должно было быть с самого начала.

Ничего.

Ни вспышки света, ни тепла, которое должно было пройти между ними, связывая их снова. Ни прощения, которое он так отчаянно искал, хотя сам не знал — ее прощения или своего собственного.

Только мгла.

Только всепоглощающая, леденящая пустота, которая пожирала его изнутри, разъедала, как кислота, оставляя после себя черную, выжженную дыру.

В памяти, как издевательство, как насмешка судьбы, всплыли слова какого-то древнего мыслителя, которые он когда-то прочитал и забыл, но сейчас они вернулись, впились в мозг, не отпуская:«Пока дышишь, еще можно все исправить».

Он-то дышал.

А она — нет.

Что тут можно исправить? Что?!

Он никогда ничего не просил у небес. Ничего.

Но сейчас готов был умолять.

Один шанс...

Один единственный шанс.

Для них.

Для нее...

Что бы жила..

Дышала...

Спорила, кричала, ругалась, смеялась и улыбалась.. Все, что угодно.

Не дала ему захлебнутся в этой оглушительной тишене. Пару ударов сердца...

Один шанс... Исправить все..

Но...

Как можно исправить то, что она мертва? Что он не успел? Что последние слова, которые он ей сказал, были жестокими, ранящими, а он смотрел на ее слезы и чувствовал удовлетворение, потому что хотел, чтобы ей было больно, как было больно ему?

Единственное, о чем он мог молить сейчас…

Это положить голову ей на остывающий живот, который больше не поднимается и не опускается, вручить кому-нибудь кувалду и ждать, пока та обрушится на него. Чтобы раздробить атлант.

Позвонок, что держит череп, соединяет его с позвоночником, чтобы остановить этот ад внутри, эту боль, которая пожирала его живьем.

Уйти за ней.

Но тело продолжало предательски дышать, сердце — биться, легкие — наполняться воздухом, словно издеваясь над ним, над его желанием просто перестать существовать.

В груди не просто болело. Там свербила, выедала душу пустота, которая разрасталась с каждой секундой, заполняя собой все пространство, не оставляя места ничему другому — ни злости, ни ярости, ни даже ненависти. Только пустота. Холодная. Мертвая.

Сознание рвалось на клочья, не в силах вместить реальность.

Она мертва, она мертва, она больше никогда не откроет глаза, не улыбнется, не скажет ему ничего, даже гадости, даже оскорбления, которые он заслужил. Не скрестит руки и не скажет…

… Каин, ты не понимаешь!Я ведь делаю это не потому, что не могу найти другое занятие...

…А вот я малину просто обожаю…

…Я не хотела отношений, пока ты не предложил…

Дикое, неконтролируемое желание схватить ее, прижать к себе и закричать, разрывая глотку:не уходи, не смей, вернись, я все исправлю, я все сделаю правильно, только вернись, только не оставляй меня здесь одного.

Но это не помогло бы.

Если бы крик мог вернуть к жизни, стереть все его ошибки, все его грехи, выжечь каленым железом каждое жестокое слово, которое он ей когда-либо сказал, каждый раз, когда он ранил ее, когда он отталкивал ее, когда он смотрел на нее с презрением вместо любви... Он бы кричал пока не порвались легкие. Вырвал бы их наживую бы их вместе с кровью, лишь бы она вернулась.

И тут же, следом, накатывала другая волна. Тихая, мертвая, такая же холодная, как ее кожа под его пальцами. Просто лечь. Лечь рядом с ней и сдохнуть. Прямо здесь, на полу этой гребаной больницы, где пахнет формалином и смертью.