Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"
Рыков преувеличивал (сознательно?) возможности предлагаемого плана. Умалчивал о том, что промышленный уровень названных им стран многократно превышал тот, на котором находились Россия в 1913 году, Советский Союз — в 1924-м. И что даже недавние темпы в 40–60 % отнюдь не приблизили СССР не только к США, но даже к Германии или Франции.
Производство чёрных металлов (в тысячах тонн) [305]
Чугун Сталь
Докладчик не объяснил, что темпы являются не самоцелью, а всего лишь показателем достижения того, о чём он писал в тезисах для октябрьского пленума, повторяя слова Сталина: «В относительно минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриально развитых передовых капиталистических стран». И потому темпы следует рассчитывать от протяжённости того, что следует понимать под «относительно минимальным историческим сроком».
При этом учитывать, что и США, и Германия, и Франция даже при темпах в 1,5–3% роста и в 1930 году по-прежнему будут превосходить СССР по уровню производства.
Скрыл Рыков от делегатов конференции и иное. Главный, по его убеждению, источник финансирования индустриализации — внутрипромышленные накопления — уже достигли своего возможного предела, предопределив тем спад, о чём неоднократно предупреждали лидеры оппозиции.
Обойдя столь опасные для него проблемы, глава правительства предложил как самую насущную для народного хозяйства страны задачу — сосредоточить наибольшее внимание именно на индустриализации. Да ещё и уточнил: «При расходовании средств на новое строительство должно быть обеспечено в первую очередь внимание на развитии машиностроения, в области которого наша зависимость от заграницы не только с материально-производственной стороны, но и с точки зрения технических знаний чрезвычайно велика».
«Мы не можем, — признал Рыков, — построить ни одной хорошей электрической турбины. Мы не можем ни проектировать, ни строить целый ряд других машин, без которых индустриализация страны совершенно невозможна. Нам нужно научиться самим строить машины, нам нужно обеспечить прогресс машинной техники на территории Союза».
Впрочем, Рыков и не мог настаивать на чём-либо ином. Того ведь требовала резолюция XIV съезда, принятая под давлением Сталина. Резолюция, на которую не раз за последнее время ссылались Троцкий и Зиновьев, Каменев и Пятаков. Однако неожиданное для многих предложение, сделанное не кем-либо из оппозиционеров, а главой правительства, правым, выглядело более чем малопонятным. Создавало впечатление, будто удаление из ПБ Зиновьева и Троцкого понадобилось лишь для того, чтобы немедленно взять на вооружение именно их идеи.
В ещё большей степени резкий — внешне — сдвиг во взглядах Рыкова обнаружился тогда, когда он перешёл к проблеме взаимосвязи индустриализации и сельского хозяйства. Стремясь вроде бы достигнуть компромисса между правыми и левыми, он начал с предельно упрощённого, даже утрированного изложения взглядов тех и других на то, каким именно должен быть дальнейший экономический курс СССР.
Одна точка зрения, объяснял Рыков, исходит «из необходимости наибольшего покровительства сельскому хозяйству и вложения туда наибольших средств, чтобы затем, на следующем этапе развития, поставить проблему индустриализации». Вторая, по его словам, «рассматривает сельское хозяйство только как источник средств для развития промышленности». Оба взгляда Рыков объявил «капитулянтскими», уже отвергнутыми XIV съездом и апрельским пленумом ЦК. И предложил золотую середину. «Практическое разрешение задачи индустриализации, — пояснил он, — должно покоиться на такой экономической политике партии и государства, при которой всемерное развитие промышленности создавало бы одновременно благоприятные возможности и для развития производительных сил сельского хозяйства».
Он повторил слова в своё время не услышанного Дзержинского и привёл весомое доказательство, использовавшееся главой ВСНХ: индустриализация позволит наладить выпуск отечественных тракторов, которые приведут к модернизации архаической деревни, и подтвердил начало такого нового курса сообщением о начале проектирования тракторного завода в Сталинграде.
Но действительно ли сказанное Рыковым означало стремление к компромиссу между правыми и левыми? Как показало продолжение доклада, такого не произошло.
Рыков внушал делегатам конференции: «И как потребитель, и как производитель крестьянство заинтересовано в развитии индустрии. Вместе с тем сельское хозяйство должно быть в большей степени, чем до сих пор, приспособлено к нуждам индустрии. Однако подтвердил такой тезис примером, который свидетельствовал об обратном.
Рыков вроде бы опроверг широко бытовавшее представление о том, «что товарный голод на ряд промтоваров целиком и полностью связан только с недостатком машин и оборудования». «Это неверно, — твёрдо констатировал докладчик. — На протяжении прошлого и настоящего года голод на текстильные, шерстяные, кожевенные изделия был связан не с недостатком оборудования, а с недостатком сырья — кожи, шерсти, хлопка и так далее. С этой точки зрения особенно опасным симптомом является то снижение роста технических культур, которое наблюдалось в истекшем году». Пояснил: их производство упало до 94% по отношению к прошлогоднему только из-за «сильного снижения цен на лён, другие технические культуры». Другими словами, товарный голод порождён не слабостью лёгкой промышленности, а всего лишь низкими ценами на сырьё.
Анализируя проблемы деревни, Рыков обратился и к ставшему ещё год назад скандальным вопросу о расслоении. Поступил так, чтобы установить, на кого же опирается партия: на бедняка с середняком или на зажиточного и кулака. Гневно осудил Преображенского, процитировав его недавнее заявление: «Нить экономического развития верхних слоёв нашей деревни идёт по пути создания слоя капиталистического фермерства, прерванная революцией. Эта нить историей снова взята и плетётся».
Чтобы опровергнуть оппонента в таком важнейшем вопросе, разделившим большевиков на правых и левых, повторил градацию крестьянских хозяйств, изложенную наркомом земледелия РСФСР А.П.Смирновым в «Правде» 22 октября. Без каких-либо объяснений и обоснований отказываясь от привычных всем терминов «бедняк», «середняк», «кулак», он разделил все крестьянские хозяйства на пять групп по величине их посевов. Благодаря тому получил следующие результаты: без посевов — 4,2 % хозяйств, засеивающие до 2 десятин — 33 %, от 2 до 6-49,3 %, от 6 до 10–10,2 %, свыше 10-3,3 %.
Такая новация позволила Рыкову завуалировать действительное положение в деревне. Теперь было трудно догадаться, что беспосевные хозяйства — это такие, где крестьяне вынуждены наниматься в батраки, становясь наёмными рабочими. Что бедняки, которые согласно сложившемуся определению засевали до 5 десятин и поэтому вынуждены были покупать хлеб сами либо в лучшем случае с трудом кормить только самих себя, — это и 33 % хозяйств, и большая часть середняков — 49,3 %. Что середняки, обрабатывавшие до 9 десятин без использования наёмного труда и производившие хлеб на продажу, — это и крохотная часть из 49,3 %, и почти все 10,2 %.
Поступая так, Рыков постарался скрыть истинную величину как середняцких, так и зажиточных, кулацких хозяйств. Для того, чтобы вослед Бухарину отстаивать прежде всего интересы зажиточных и кулацких хозяйств, одновременно изображая чуть ли не всё крестьянство как середняцкое — прочную основу смычки, опору партии в деревне.
Чтобы заявить: «Основная толща середняцкого слоя не только не распадается, но растёт и приобретает большее значение, так как поднимающиеся на основе нашей политики в деревне бедняцкие слои пополняют середину».
Правда, при этом вынужден был признать и другое: кулацкий слой «становится более влиятельным, деятельным и активным», — не объяснив столь странный парадокс.