Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"

Остальные участники заседания — Калинин, Рыков, Рудзутак, Сталин — не могли, разумеется, не посчитать «такого рода заявление в отношении члена Политбюро т. Сталина абсолютно недопустимым и возмутительным» и объявили Троцкому строгий выговор [262].

Столь вызывающий поступок Троцкого выглядел как объявление им войны партийному руководству. На самом деле боевые действия открыл не он, а хранивший на пленуме молчание Бухарин, ещё 1, 3 и 7 июля опубликовавший в «Правде» рецензию на только что вышедшую теоретическую работу Е.А. Преображенского «Новая экономика».

Разгоравшаяся с каждым днём борьба большинства с меньшинством заслонила проблемы экономики. Оттеснили их из ПБ и ЦК на страницы журналов «Большевик», «Плановое хозяйство», на полосы газет «Правда», «Торгово-промышленная», «Экономическая жизнь». Превратила во всего лишь дискуссию то, что требовало немедленного рассмотрения, обсуждения и решения. Как и год, два назад в центре критики правых оставалась теория «первоначального социалистического накопления» Преображенского.

Ещё в середине 1924 года тот изложил основные положения своей теории в кратком очерке «Политика первоначального накопления». Доказывая необходимость отказаться от НЭПа и приступить к форсированной индустриализации, Преображенский утверждал следующее.

«Социалистическая система и система частно-товарного производства (т. е. государственная промышленность и крестьянское хозяйство. — Ю.Ж.), включённые в одну систему национального хозяйства, могут существовать рядом одна с другой на основе полного экономического равновесия. Такое равновесие длительно существовать не может потому, что одна система должна пожирать другую. Само существование двух систем, включённых в систему одного хозяйства страны, неизбежно приведёт к тому, что либо социалистическое производство будет себе подчинять мелкобуржуазное (крестьянское. — Ю.Ж.) хозяйство, либо само будет рассосано стихией товарного производства» [263].

Проще говоря, по Преображенскому, экономическое равновесие, каким поначалу и являлся НЭП, должно непременно завершиться. Конечно же, не в одночасье. Постепенно. «Пожиранием» частника — кулака и нэпмана — в условиях ускоренной индустриализации за счёт накопления.

Последнее не отрицали и правые. Более того, Бухарин (правда, со ссылкой на В.М. Смирнова — члена редколлегии «Правды» и «Экономической жизни», члена президиума ВСНХ) употребил этот термин ещё в 1920 году, в работе «Экономика переходного периода». А спустя шесть лет практически повторил слова Преображенского. Указывал, хотя и всячески избегал слова «индустриализация»: «Сейчас перед нами встаёт во весь рост задача переустройства хозяйства, задача перевода его на новую техническую основу. Эта задача упирается, прежде всего, в задачу изыскания и приложения капитальных средств, средств, идущих на… постройку или закладку новых предприятий, в значительной мере на новой технической основе» [264].

В чём же разошлись правые и левые? Лишь в определении сроков, потребных на индустриализацию. Первые определяли их в десятилетия, а вторые — в годы. Отсюда и принципиальные разногласия в связи с источником финансирования для создания промышленной базы СССР. Ведь за несколько десятилетий вполне можно было накопить потребные средства, не прибегая к жёстким мерам, главным образом за счёт доходов от внешней торговли. За несколько же лет их можно было получить только с помощью принудительных изъятий.

Левые, вслед за Преображенским и подхватившим его теорию Троцким, настаивали на необходимости черпать деньги на индустриализацию «вне комплекса государственного социалистического хозяйства» [265], у новой буржуазии — нэпманов и зажиточных крестьян, остававшихся враждебным пролетариату классом. Неизбежность таких действий объяснял автор теории «первоначального социалистического накопления».

«Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской, — писал он, — является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем относительно больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства» [266].

Итак, сходясь на необходимости индустриализации, оппоненты расходились в определении не столько сроков её, сколько в более существенном — источнике её финансирования.

Бухарин, полтора года назад призывавший крестьян, вернее кулаков и экономически мощных середняков, обогащаться, не мог, не «потеряв лицо», отказаться от роли их защитников. Но, как оказалось, не смог он и теоретически, с непременными ссылками на Маркса и Ленина, доказать необходимость для пролетарского государства не прибегать к насилию.

Начал было обосновывать свою точку зрения на проблему в рецензии на только что вышедшую книгу Преображенского «Новая экономика», но так и не смог её завершить. Воспарив к горним вершинам теории, утонул в бесчисленных ссылках на Маркса и Ленина. Не сумел уйти дальше общих вопросов методологии [267]. Предоставил возможность поработать за себя своему ученику В.Н. Астрову, одному из пяти членов редколлегии журнала «Большевик», фактически вместе с ещё одним учеником Бухарина, А.И. Слепковым, и делавшим этот политико-экономический орган ЦК ВКП.

Ученик оправдал доверие учителя. В статье «Тов. Преображенский на путях „углублённого исследования”» Астров объявил задачу методологии уже решённой, почему и перешёл к сути вопроса, до которой Бухарин так и не смог дойти.

Астров позволил себе категорически, менторски заявить: «Что такое теория Преображенского?.. Это есть теория экспроприации крестьянства, теория своеобразной „третьей революции, которую диктатура пролетариата должна проводить в деревне”». А далее раскрыл содержание приписываемого Преображенскому, невольно предсказав грядущую коллективизацию: «Раньше или позже вопрос об отчуждении прибавочного продукта перерастёт, превратится в вопрос об „отчуждении” мелкого производителя от средств производства, об экспроприации хозяйства мелкого производителя».

Но завершил же Астров статью весьма странным вопросом, нисколько не вытекавшим из его рассуждений: «Не является ли теория тов. Преображенского оборотной стороной неверия в социалистические пути нашего развития?» И вынес приговор: «Дело именно так и обстоит» [268].

Закончивший Институт красной профессуры Астров не мог не знать азбучных истин марксизма: что крестьяне в Европе исчезли вместе с феодализмом, что большинство их перебралось в города, став наёмными работниками, а меньшинство, оставшись сельской местности, превратились в фермеров. Астров же, вместе с единомышленниками Бухариным, Рыковым, Калининым, пытался остановить неизбежный прогресс. Отстаивал непременность сохранения докапиталистического класса в стране, провозгласившей строительство социализма — социально-экономической формации, продолжавшей развитие человечества от капитализма, а не от феодализма.

Так для кого же Астров, явно выполняя поручение Бухарина, возводил свои антимарксистские построения? Единственно возможный ответ: для всех крестьян Советского Союза. Но прежде всего для тех из них, кто вступил в партию, составив в то время 24,6 % её членов, а кроме того, и для значительной части тех большевиков, кто были рабочими (58,1 %), но стали таковыми совсем недавно, придя в город из деревни. В январе 1924 года рабочих в СССР насчитывалось 1,5 миллиона, и из них 196 тысяч членов партии. А всего два года спустя — уже 2,1 миллиона, включая 621 тысячу вступивших в ВКП [269].