Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"
Знакомство их оказалось непродолжительным. В танцах и разговорах о литературе, окружавших его избранницу, мой друг выглядел весьма неуклюже, несмотря на отчаянные попытки быть выше этой штатской мишуры.
Избранница смотрела неласково. А мой друг обнаружил у себя признаки не опасной, но почти хронической болезни — уязвленного самолюбия. Ему, кажется, впервые в жизни доводилось испытывать муки из-за внезапно обнаруженного при всех невежества. В чем?!
Из этого положения есть два выхода. Или натужно поднимать уровень своей просвещенности, или перестать общаться с людьми, в глазах которых ты пал так низко.
Натуры самостоятельные, как правило, избирают второй путь, чтобы вдалеке и втайне двинуться первым. Мой друг поступил именно так. С той только разницей, что не стал вдаваться в стилистические тайны модных романов, ибо в слове ему было давно и навсегда отказано. С помощью Студента, уже успешно и довольно беззаботно одолевавшего первые институтские вершины, мой друг уселся за учебники. Это совпадало и с целями многочисленной родни, накатывающейся на его судьбу с неутомимостью прибоя и помышляющей пока как о минимуме об институтском дипломе для него. На первое время.
Конечно же, он здорово переживал неудачу первого своего и серьезного романа. И как-то в минуту откровенности поведал о нем Деду. Дед последние годы, к радости домочадцев, прекратил свои побеги к дамам сердца и коротал деньки на диване в крохотной комнатке, размеры которой, впрочем, нисколько не стесняли его воспоминания.
Выслушав внука, Дед улыбнулся в усы и сказал:
— Это ничего. Это пройдет.
И все! Но акцент, с которым произнес эти слова Дед, дал моему другу гораздо больше, чем смысл слов. Неважно, что заключали в себе слова. Важно, что их произнес настоящий мужчина, обращаясь к настоящему мужчине!
Я как-то не расспрашивал моего друга о подробностях поступления его в институт. Он же, по своей природной склонности, сам особо об этом не распространялся. Полагаю, что тут не обошлось без влияния тетки и ее знакомых по кафе, где она знала всех и вся. Ну да факт свершился: мой друг стал студентом. Именно в стенах этого института с головоломным и не шибко престижным техническим названием мы и познакомились.
Для меня это был уже третий институт, в котором я легкомысленно давал счастью очередную возможность найти меня, почему-то полагая, что самому искать счастья — недостойно для человека, не терпящего суеты.
Сошлись мы потому, что были старше наших однокурсников, а также потому, что мой новый друг достаточно терпеливо выслушивал мои пространные сентенции о смысле жизни. Сам же он в оценке различных общественных явлений был достаточно пассивен, полагая и общество всего лишь механизмом, ясное понимание о котором затуманено лукавыми людьми в корыстных целях.
Большинство теоретических предметов давалось ему с трудом. Его воображению нечего там было делать. Но зато там, где дело касалось техники или чертежей ее внутренностей, он был поистине блестящ.
Преподававший черчение дядя со странным именем Жако и с замашками одесского еврея умилялся сердцем над чертежами моего друга.
— Это нечто! — восклицал дядя Жако, уставя указующий перст в небо. Более высокой оценки в природе, видимо, не существовало. Нам же, всем остальным, он говорил:
— А вы — лишь собиратели фантиков!
Это, надо полагать, была самая низкая оценка. Поражало количество ею оцененных.
Но студенческая жизнь без особых сбоев катилась от сессии к сессии, не особо докучая нам наставлениями о будущем, которое было не просто впереди, а далеко впереди, и далеко в светлом впереди. Мы же пока частенько погружались в мысли и дела жизни личной.
Со знакомствами моему другу не везло. По причине внешности его, ярко выраженной, кавказской. Тот тип женщин, который ему нравился, шарахался от него, подозревая намерения низкие. Те же, которые как раз и жили плодами низких намерений, в свою очередь не нравились ему.
Ну кто, в самом деле, виноват, что наш согражданин с Кавказа представляется нам по большей части торгашом с рынка? Правда, есть надежда, что этот печальный сам для себя образ скоро канет в небытие — средства массовой информации не оставляют нам надежды на успехи нашей аграрной промышленности.
Были, впрочем, те редкие женщины, мною лично весьма уважаемые, которым общение с моим другом давало редкую и неоценимую возможность говорить своим собственным языком, а не тем «бабским», к которому часто любит склонять, как к сожительству, жизнь.
Но судьба строго следит за распределением редкостей и ни в коем случае почему-то не приветствует их объединение. И потому любят наделять наших действительно редких сердечных избранников или избранниц демоническими страстями и тягой к роковой любви. Такие романы долго не длятся из-за утомительности для одной из сторон.
Утомлялся и мой друг. Ведь находясь среди своих железок, он твердо знал те границы, в пределах которых мог рассчитывать на бездушных, но рабски ему преданных. Если какая-нибудь деталь подводила его, он просто и без сожаления менял ее на точно такую же, но только исправную. Мог ли он надеяться, что и с женщинами ему будет позволено проделывать подобные штуки?
Так вырабатывался его идеал супруги. Ведь именно на ее место примерял он тех женщин, узнать которых позволяла ему судьба.
Но все это происходило уже ближе к окончанию института. И оканчивал его мой друг без меня. Я же по привычке не завершил и этот этап жизни, суеверно держась от всего завершенного, а стало быть и бесследно исчезнувшего, подальше. Я тогда и не догадывался, что бесследно исчезает и незавершенное.
И пока я раздумывал, куда еще направить стопы свои, дабы окончательно заморочить голову и судьбе, и самому себе, мой друг уже приступил к трудовой деятельности в одном из научно-исследовательских институтов, во множестве терпимых нашей великой страной.
В самом деле, это для меня загадка. Что кого привлекает? Квартира жену или жена квартиру?
Однажды мой друг позвонил мне и сообщил, что он теперь человек полностью самостоятельный — у него своя квартира. Он приглашал на новоселье.
Радость моя за него имела в своем основании и некую корысть. В это время судьба, мстя мне за легкомысленное к ней отношение, частенько лишала меня тихого угла, имеющего хоть какие-нибудь удобства. И потому я, конечно же, рассчитывал изредка разнообразить ночную вокзальную жизнь раскладушкой в квартире моего друга. Ведь даже позвонил он мне на квартиру к моим знакомым, уехавшим ненадолго и оставившим на меня хозяйство.
Увы, надежды мои улетучились, как только я увидел за плечом моего друга, открывшего дверь, прелестную головку хрупкого создания. Я сразу понял, что это — идеал.
В процессе непродолжительного наблюдения я заметил, что идеал милостиво принимает различные и поспешные услуги и слегка морщит хорошенький носик, если ему (идеалу) что-либо не по нраву. Поэтому я не преминул выразить моему другу мои сомнения по поводу его полной самостоятельности.
— Да что ты. Она свой парень в доску. А все остальное так… Женщине положено быть немного лучше, чем она есть. Иначе ей кажется, что ее уважать не будут, — сказал мой друг, демонстрируя хорошее знакомство с таким тонким предметом, как женская психология.
Я только подивился.
Тут же выяснилось, что в появлении идеала повинен Студент, вернее, его вечеринки, до которых он был охотник после долгих детских лет ущемленности в общении.
Видимо, и память моего друга о первом неудачном романе требовала компенсации тем же путем.
Но и Студенту вскоре пришлось распрощаться с любезными его сердцу вечеринками, после того как избранница моего друга решила, что Студент-холостяк с развеселыми посиделками и танцами до утра — не компания ее мужу. Она в свою очередь, и, надо понимать, в благодарность, познакомила Студента с некой особой. Особа оказалась настолько миниатюрной, что Студент умилился сердцем, бьющемся в большом теле с безобидным характером, и через это умиление влип, говоря попросту. Его поразило, что существуют в природе совсем рядом с ним создания еще более беспомощные, чем он сам. Он быстро был избавлен от этого заблуждения, когда ему четко и решительно, почти по-военному, втолковали, что аспирантура, в общем, ерунда для человека, у которого скоро будет ребенок. А не ерунда так называемые «почтовые ящики». Куда он и был стремительно водворен. И надо сказать, впоследствии он как раз на работу-то и не жаловался.