Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"
Избранница моего друга привезла с собой в приданое пианино, полагая всерьез на первых порах, что настоящая полноценная жена должна разбираться во всех проявлениях этой жизни, в том числе (и в первую очередь) и в искусстве. Теперь частенько в квартире звучала музыка весьма демократичная в смысле репертуара и довольно скверно, на мой взгляд, исполняемая.
Во всяком случае, супруга была при деле и почти не докучала ему, если не считать все более редких просьб-требований совершить выход в кино или просто театр.
Итак, он решил заняться квартирой. Его не устраивало просто жилище. Ему нужно было видеть творение своих рук.
Обойдя квартиру несколько раз, на что не ушло много времени в силу мизерности однокомнатного метража с совмещенными удобствами, он почувствовал неодолимый зуд немедленных преобразований жилой площади в часть системы, ладно функционирующей вместе с хозяином.
Откладывать дела в долгий ящик он не любил, и потому работа закипела. Сразу по многим направлениям.
Оторвавшись случайно от клавиш, супруга была обескуражена мгновенностью изменений, словно по волшебству превративших уютное голубиное гнездышко в расхристанное воронье гнездо. Среди этого развала в клубах пыли она изредка могла лицезреть супруга в армейских брюках, по пояс голого, время от времени произносящего слова, смысла которых он, по всей видимости, не понимал. Иначе чем объяснить, что он произносил их в присутствии дамы?!
Дама спасалась в звуках фортепьяно. Мой друг включал электродрель. Семейная жизнь выпевалась слаженным дуэтом.
Через два месяца, когда, наконец, отмылись полы и стекла и рассеялись дымы сражений за новый быт, квартира… еще больше привлекла супругу моего друга. Он знал, что делал! Раздвижные двери, потайные светильники, музыка, звучавшая непонятно откуда…
Оба они любили гостей. Гости нагрянули. И, заменяясь новыми, не давали хозяевам скучать ни днем ни ночью. Мой друг прекрасно понимал, что надо выплатить дань и этому, казалось бы, бесцельному и времяпожирающему разгулу. Но лучше прожить его сразу, не растягивая на всю жизнь.
Если б вы видели, как беспечально и быстро проносились года за стенами этой уютной квартиры…
Конечно, наивно было бы думать, что супруга моего приятеля все это время только легкомысленно резвилась, не загадывая о будущем. Среди звуков своего инструмента или во время сбивания коктейлей для очередной компании она беспрерывно прикидывала и сравнивала.
В сущности, жизнь в доступных формах предлагала лишь следующие модели, в которые должен был вписаться супруг.
Модель первая. Степенный чиновник, обремененный степенями и должностями.
Модель вторая. Лихой свободный художник, которому сам черт не брат, но сильно досаждают долги и алименты.
Модель третья. Тихий, «домашний» муж, незаметный труженик, искренне преданный очагу.
И все!
Первый вариант отпадал из-за трудностей с образованием. Второй? Не могло быть и речи! Третий? Скучновато, согласитесь? Да и те редкие, но грозовые разряды повышенной мощности, идущие от супруга, когда ему мешали мурлыкать с паяльником над деталями, говорили о том самом тихом омуте…
Изредка они посещали торжества в сферах, родственных моему другу. Потомки Деда представали перед глазами изумленной, но мужественно старающейся не показывать виду женщины столь безукоризненно одетыми и причесанными, столь свободно изъясняющимися на любые представимые темы и так галантно открывающими дверцы своих автомобилей перед спутницами, что… Заметьте, среди них не было ни одного, кто бы принадлежал к миру торговли. Тогда бы самолюбие не так затрагивалось. Нет, это были весьма респектабельные люди. Ученые и журналисты, медики и юристы. Все они, столько-то-юродные братья моего друга, имели с ним родственное сходство, в основе которого лежал Дедов корень. Но отличались от моего друга они уже довольно прочным положением в смысле жизненных благ.
Становилось очевидным, что он здорово подзадержался на старте. И очевидность эта воспринималась в основном его супругой.
— Единственное, что я хочу, — часто любит он повторять, — так это иметь возможность работать своими руками и своей головой. И чтобы мне платили именно за такую работу.
Должно быть, загадочный частнособственнический ген, открытый в свое время Дедом и переданный им с кровью (все с той же, загадочной кровью!) внуку, не дремал все эти годы, но рос и совершенствовался. И видимо, он говорил устами моего друга.
— А как бы здорово иметь свою маленькую мастерскую… Приходили бы люди, которых я знал, а они меня. Тут уж плохо не поработаешь. Но зато… Это было бы мое личное «спасибо», которое говорили бы мне, а не какому-то там жлобу, сидящему на моей шее и только потому думающему, что он лучше меня знает, что мне надо!
Иногда он не стеснялся в выражениях. Начальников он не любил. Ни в каком виде. Попадая в их общество, чувствовал себя дурак дураком, и потому стремился исчезнуть побыстрее из их поля зрения. Но проделать это было нелегко. Поскольку начальники его, хорошо владеющие теорией, прекрасно понимали, что без практики, то есть без рук моего друга, они тоже немногого стоят.
Ему делались самые заманчивые предложения о соавторстве, степенях и так далее. В конце концов он предоставил начальникам самим решать, на кого он будет работать. И начальники вступили в глухую борьбу друг с другом, тем самым оставив его на время в покое.
Разумеется, многие другие чудаки на его месте спокойно вписались бы в уготованную им нишу, безболезненно пожертвовав двумя-тремя вычитанными принципами, обзавелись степенью и тем, что к ней прилагается, ну и так далее.
Но в том-то и дело, что мой друг был лишен вычитанных принципов. Он был слишком естественным, чтобы его можно было вот так запросто впихнуть в «формочку»!
И тот покой, которого он искал, думая о своей мастерской, вовсе не был покоем сытого довольства, но покоем, позволяющим душе наиболее полно и ясно понимать этот мир и себя понимать в этом мире.
Так прошло два года из трех, в обязательном порядке отпущенных молодому специалисту. Супруга его тем временем стала зарабатывать раза в полтора больше, но не предъявляла никаких претензий, помня из своего прошлого воспитания урок о том, что настоящий мужчина себя в конце концов реализует, хоть где-нибудь. Иногда она подумывала о высшем образовании и для себя, но спасительная женская лень ума, совсем иного рода, нежели мужская, говорила ей, что не дело это. А дело — семейный очаг, единственная вещь, приносящая и хранящая настоящее тепло в доме. И, поглядывая на многочисленных подруг, так ловко и легко разбирающих самые жуткие проблемы взаимоотношения полов, но так и не умеющих, несмотря на уходящие годы, наладить спокойную домашнюю жизнь, она с удвоенной энергией вылизывала квартиру и совершенствовалась в кулинарном искусстве.
Да, да, это правда! Она была мещанкой. Причем самой редкой разновидности — не помышляющей о борьбе с мещанством.
Многочисленным ее гостям временами казалось, что в этой квартире не одна комната, а гораздо больше — так вольготно и весело чувствовал себя здесь каждый. Хотел ли он поболтать, попеть или даже просто соснуть в уголку. Что скрывать? И я находил атмосферу их дома весьма приятной моему сердцу, хоть я и брюзжал, и боролся тогда с мещанством…
Итак, трехлетний «срок» моего друга подходил к концу. И его супруга уже подумывала о том, чтобы перетащить этого умельца тоже в «почтовый ящик», в котором она сама работала.
Пока же он безмятежно сидел в своей лаборатории в подвале одного из стареньких особнячков, с таким успехом разрушаемых в самом сердце столицы.
Там мой друг был окружен всеми необходимыми ему приборами, деталями и инструментами. Рядом с ним работали еще трое таких же бедолаг, имеющих свои законные «сто двадцать рэ» и легкомысленных, на первый взгляд, но верных подруг, надеющихся на «обормотов», потому как более ни на кого надеяться им не приходилось.
Во время моих долгих прогулок, теряющихся в хитросплетениях Маросейки или Кривоколенного переулка, я частенько забредал в их подвальчик попить чайку и посудачить обо всем творящемся в мире. Они были рады любым гостям, и поначалу я недоумевал, что не раздражаю их своим появлением, мешающим, по моему мнению, их работе. Но потом понял, что занимаются они в основном «для дома, для семьи». Но вовсе не потому, что игнорируют задания начальства. Просто заданий не существовало. Начальству стоило бы большого труда занять этих парней — слишком быстро справлялись они со всем, что им поручалось. И потому, чтобы не терять даром времени и (как они говорили сами) «не разложиться морально раньше времени», их работа носила характер обслуживания домашних потребностей.