Полная версия книги - "Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич"
Водитель, широколицый, неторопливый в движениях парень, вытирая руки ветошью, внимательно слушал капитана в милицейской форме.
— Вот этого обязательно посади. Освободился, — говорил капитан, подталкивая к дверям автобуса высокого пожилого мужчину с унылым лицом, в черной робе и с небольшим фибровым чемоданчиком. — Понял?
— Будь сделано, товарищ капитан, — отвечал водитель. И тут же вызверялся на нас: — Куда прете? Нет же мест, видите?! Что, я из-за вас автобус буду гробить по такой дороге? И не просите. Ждите до завтра…
Двери цивилизации сомкнулись перед нашими носами. Прочные двери. Лбами бить не хотелось. Оставалось идти на перекресток и ловить попутку.
Мы медленно брели по широкой улице, образованной избами с одной стороны и колючей проволокой — с другой. Несколько заключенных копали траншею поперек дороги. Высокий охранник в плащ-палатке рассеянно наблюдал за ними, прислушиваясь к глухим ударам капели по капюшону. На стволе начищенного автомата, не растекаясь, застывала морось…
Вскоре нас подобрал бензовоз, в кабину которого мы с трудом, под ворчание шофера, втиснули себя и свои рюкзаки. И бензовоз, подскакивая, помчался все по той же вечно разбитой дороге…
А потом были еще машины, автобусы и поезда, и след наш затерялся в огромном городе.
Тайга так и не поняла, за какой-такой надобностью мы к Ней пожаловали. Да мы и сами тогда не знали. Сейчас я думаю — затем, чтобы поклониться. Зачем же еще?
ДУЭЛЯНТ
Теперь, когда ситуация полностью определилась, то есть стала почти отчаянной, мой друг, принципиально хватив лишний стакан, любит пристукнуть кулаком по столу и прокричать всем, жалеющим его:
— Я требую сатисфакции!
Ума не приложу, где он откопал это слово. Откопал недавно и, судя по всему, крепко к нему привязался. Оно стало для него, кажется, дороже жены, друга и родственников, дороже всех тех, кто пытался удержать его от окончательного срыва, до которого, думалось всем, рукой подать. Ведь он становился все менее управляемым и более нервным.
Полчаса назад он наблюдал, как я выписываю строки даме моего сердца. Вдруг хватил кулаком по столу, но вместо ожидаемого и, в общем-то, привычного возгласа я услыхал:
— Я тебя сейчас убью. Как можно писать, да еще женщине, когда на кончике пера болтается волосок!
В этом — весь он.
— Почему ты решил, что я пишу женщине? — поинтересовался я, вытирая перо (я люблю писать письма перьями), к которому действительно прилепилась какая-то дрянь.
— Достаточно посмотреть на твою мечтательную рожу, — сказал он.
И тогда мне пришло в голову рассмотреть моего приятеля во всех подробностях, включая исторические, рассмотреть внимательно. Вдруг действительно убьет? Предположим. Я вообще привык верить ему на слово, а тут еще такое его состояние… Так вот. Тогда он будет последним, кого я увижу на этом свете. И мой интерес понять совсем не трудно.
Хмельной напиток под названием «кровь», которым, не задумываясь и не разбавляя, потчуют нас предки, как известно, имеет массу таинственных особенностей, предугадать проявление которых нам, смертным, не под силу. Может быть, пока. Наша неунывающая наука не оставляет нас многочисленными радужными надеждами на открытие всех тайн. Как существующих, так и не. И было бы занятно послушать ее объяснение, почему создается целая теория, когда нужно совершить какое-нибудь пустяковое действо, например, гвоздь вбить. И почему, опять же, например, детей «заводят» без особых о том мудрствований?
О детских и юношеских годах моего друга я рассказываю со слов его самого, комментируя их, за что он, надеюсь, простит меня, отправляя в свет иной.
Армянскую кровь отдала ему мать. Отец был представлен Татарией. Брак его родителей был расторгнут, когда мой друг получал самое начальное образование. И потому в детских его воспоминаниях жизнь запечатлелась не очень шумными скандалами по поводу пристрастий отца к хмельному.
Много позже, встречаясь с отцом для передачи тому некоторой суммы, мой друг относился к нему довольно равнодушно, усматривая свой долг, если таковой и был, лишь в посильной материальной поддержке. Теперь же, в связи с недавними событиями, образ отца вызывает у моего друга все более обостряющийся интерес. Он потихоньку, словно прозревая, начинает видеть в нем не просто человека, который когда-то бросил сына, но тихого, безобидного, слабого здоровьем пьяницу с неудавшейся жизнью. То есть такого человека, каких немало было у нас перед глазами до недавнего времени. Сейчас они на улицах попадаются значительно реже. Неужели перевелись? Размышляя над их судьбой, мой друг склонен скорее к жалости, чем к осуждению.
— Ну хорошо, — говорит он. — У тех, кто помоложе, было время и попить, есть время и подумать. Но как быть тем, кто всю жизнь прикладывался, на судьбу особо не оглядываясь? В шестьдесят с лишком лет понять, что жил не так? А раньше — так?
По прихоти судьбы отчим моего друга тоже оказался по национальности татарином. В чем тут дело? В женском ли пристрастии или же в каких-либо особых качествах татарских мужчин? Бог весть. Но только и отчим не отказывал себе в удовольствии побеседовать с приятелями за чаркой-другой. Неужели судьба? Впрочем, женщины знают и то, как бороться с судьбой. Во всяком случае, им так иногда кажется. Просто нужны радикальные меры. И они были приняты. Новый муж после недолгого сопротивления был увезен далеко на Север, где рубли длинны, как полярная ночь.
А мой, тогда юный, друг был оставлен на попечение казенного заведения, то бишь интерната.
Нет сомнения, что каждая кровь имеет свой язык. Иногда эти языки близки, но иногда… В этом смысле мой друг оказался безъязыким: он не знал ни армянского, ни татарского. Русский же язык, на котором он вынужден был говорить, живя с рождения в столице великой страны, не подкреплялся кровью, а потому не давался и грамматически. Он был плохим учеником, если принять школьное определение.
Таким образом, судьба, ограничивая пространство детства вокруг моего друга, оставляла ему только то, что он мог сохранить лишь в себе, — одиночество. Нельзя сказать, чтобы он был рад одиночеству или не рад. Просто другого состояния он не знал. Одиночество давало пищу воображению, воображение рождало тайны, которые наполняли пустоту реальности. И одиночество же словно очаровало какую-то часть его души, оставляя ее не тронутой никем на протяжении многих последующих лет.
Вы спросите, а как же коллектив интерната, педагоги? И неужели воспитанник не был никуда «вовлечен»? Был. Он был «вовлечен» в духовой оркестр интерната; в оркестр, который бойко, хоть и не всегда музыкально, выдавал нехитрый свой репертуар по праздничным дням, на субботниках, демонстрациях и тому подобном. Мой друг дудел там на кларнете. Дудел плохо. Мундштук кларнета почти всегда был забит хлебными крошками. Хлебом после посещения столовой набивались все карманы воспитанников.
Он не знал книг, за исключением учебников, открываемых редко и без большой охоты. Художественные же тексты, великие и малые, оставляли его равнодушным, как, скажем, вывески магазинов, мимо которых он проходил, не имея в кармане денег. Правда, впоследствии он любил слушать, когда читали вслух, но по-прежнему не улавливая смысла, а любуясь рисунком ткани образов и непонятных слов.
Но даже такая душа, принявшая и полюбившая одиночество, все ждет отклика из мира реального. Хотя бы потому, что он, несмотря ни на что, существует.
Откликнулся, хотя это слово здесь и не совсем уместно, мир неживой, такой же безъязыкий, как и мой друг, — мир электрических схем, деталей, конструкций. Они были здорово похожи — мой друг и все эти нелепые лампочки и мудреные железяки, непонятно зачем вдруг обрушившиеся на мир наш. Но когда соединенные интуитивно в закономерную и магическую для них цепочку, все эти бездушные, наверно, детальки вдруг доносили чей-то голос, мой друг был искренне и свято уверен, что голос этот многие тысячи лет носился над миром и лишь сейчас смог очутиться с живущими здесь… Кларнет он отставил, поскольку был теперь «вовлечен» добровольно.