Полная версия книги - "Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд"

Такие и подобные им поступки называть инстинктом было бы нелепо. Они служат доказательством действительно замечательного ума и даже глубокого чувства. Есть обезьяны, которые почти умнее недалеких людей. Разум их развивается посредством опытности, что я замечал в ручных обезьянах. Без малейшего колебания обезьян можно признать в умственном отношении самыми разумными животными после человека.

Перелет птиц и их жизнь на чужой стороне

«Вернетесь ли вы еще когда-нибудь в наши края, найдете ли опять эту дальнюю, дальнюю дорогу? Какое беспокойное чувство заставляет вас покинуть родину, какое обманчивое ожидание вынуждает расстаться с нами; куда летите вы? Куда стремитесь вы, пернатые воздушные пловцы, вы, веселые певцы лесов? В какую страну направляете вы полет свой? О, вернитесь, вернитесь к нам назад!»

Так скажет или, по крайней мере, подумает вслед улетающим какой-нибудь любитель этих милых созданий; не одно сердце почувствует, когда птицы приготовляются покинуть эти пустынные, негостеприимные страны, что и для него также они теряют свою прелесть. Каждый ребенок радуется, увидав на вершине башни в феврале или марте первого скворца, возвратившегося назад из своего далекого путешествия. Сидя там, он машет крылышками, которые еще не совсем защищают его от весенних бурь и снегов, и приветствует весну своей весенней мелодией.

«Вот он и опять здесь, но откуда он, этот веселый вестник всеоживляющей весны?» — «На юг улетел он, с юга же и вернулся». — «Но какая же страна света дала ему приют на время суровой зимы? Хорошо ли было ему на чужой стороне?»

Разве ты не понимаешь его веселой песни? Разве не узнаешь той радости, с какой он возвращается на родину? И спрашиваешь, хорошо ли ему было на чужой стороне. Нет, наверное нет! Он поспешнее оставляет свое зимнее пребывание, чем свою родину. И как он обрадовался, узнав через неизвестных нам вестников, что у него на родине уже наступила весна! Как весело стал он расправлять свои крылышки и пробовать голосок, точно хотел испытать силу их для предстоящего далекого пути и для громкого, веселого пения на родине. И вдруг он исчез; забывая все правила общежития, он думал только об одном — скорее совершить свое путешествие. С грустью, как казалось, улетал он от нас и весело возвращался назад. А где был он, расскажу я тебе сейчас.

Птицы улетают в далекие южные страны. Я отправился за ними и действительно нашел некоторых из них, но только некоторых. Мы, прикованные к земле, конечно, не понимаем, что для крылатых жителей Земли нет расстояния, мы никак не хотим сообразить того, что воздушные путешественники пролетают пространства в часы и дни, для чего нам нужны целые недели. Что мы называем путешествием, для них, парящих и летающих, кажется небольшой веселой прогулкой. Но мы все-таки полагаем, что то, чего перелетные птицы ищут вдалеке, могли бы они найти гораздо ближе. Перелет птиц во многих отношениях нам еще непонятен и останется таким даже и тогда, когда страны, привлекающие на зиму тех или других, сделаются нам известны.

Я наблюдал многих птиц на их зимних квартирах, но одно осталось для меня все-таки неразъясненным — то нечто, что побуждает птиц делать такой длинный перелет, прежде чем они достигнут цели; что именно заставляет их покидать места, которые целые годы снабжали их всем необходимым для жизни и благосостояния, по крайней мере, по нашему человеческому разумению.

«Птицы покидают наши страны, — говорил знающий натуралист Науман ^[105] в своем замечательном сочинении, — для того, чтобы избежать холода и недостатка в пище, они летят целой вереницей в более теплые страны, во все время пути у них остается та же температура и та же пища в изобилии до места их зимнего пристанища, и снова возвращаются назад, как скоро исчезают причины, побудившие их к этому. Как постепенно усиливающийся холод выгоняет их от нас, так, наоборот, приятное для них потепление возвращает их обратно и т. д.».

Наблюдения мои поселили во мне сомнение относительно истины этих взглядов. Не может быть, чтобы один только недостаток в пище и тепле вынуждал их переселяться. Должны быть и другие побудительные причины к этому. Вот что еще говорит Науман, почти противореча самому себе:

«Стремление перелетать в более теплые страны есть врожденное свойство птиц, и родителям не нужно показывать дороги своим птенцам. Птицы, взятые молодыми из гнезда и воспитанные в большой комнате в полной свободе, совершенно подтверждают это предположение. Когда настает время перелета, они так кружатся по ночам в своей темнице, как будто бы между ними находились старые представители их породы».

Да, это врожденное побуждение к перелету, это стремление побывать в чужих странах, это желание, с весьма редкими исключениями, покидать в известное время свою родину и снова возвращаться в нее основывается на удивительной способности птиц предчувствовать то, что должно случиться; это и есть главная причина перелета птиц. Иначе мы видели бы этот перелет птиц только в холодных странах, а не в тех, которые лежат под вечно светлым и безоблачным небом. Как могли бы мы иначе объяснить себе это, когда, живя под 12° с. ш., мы все еще замечаем эту страсть к путешествиям, которую мы называем перелетом; если дрозд, ласточка, щурка и другие птицы не могут там спокойно оставаться на зиму?

В Египте проживают целый год два вида ласточек и один вид щурок. Ласточки уже в январе и в феврале принимаются за постройку своих искусных гнезд и, бесспорно, отлично чувствуют себя всю зиму, а наши, выросшие в гораздо более холодном климате, не останавливаются ни на один день в своем полете ни в Египте, ни в Нубии, ни в богатых насекомыми степях и лесистых местностях Восточного Судана; они летят в сердце чужой части света. Но зачем же так далеко? Почти в каждом леске, на каждом кусте в Верхнем Египте живет парочка миленьких зеленых щурок (Merops viridissimus), и только летом появляются там другие сородичи веселых, расторопных птичек (Merops savignyi); там они выводят своих птенцов и снова покидают эти края, когда многочисленная семья их совершенно подрастет и выучится сама добывать себе корм.

Другой вид их (Merops apiaster), который несет яйца в Венфии, а иногда попадается в Германии, пролетает через Египет только во время своих странствований. Оба вида питаются тем же, чем и египетские ласточки. Зачем же не остаются они у них?

Естествоиспытатель с большим удивлением встречает в Кордофане (16–13° с. ш.) перепела, живущего в первобытных лесах Германии, который, вероятно, большую часть своего пути, 500 немецких миль, проделал бегом. Он видит, как суданские аисты в известное время соединяются и собираются в путь, между тем как наш белый аист (Ciconia alba) малыми и большими стаями — большинство перелетных птиц переходит также и за 12° с. ш. — свободно проживает там; он мог бы, как полагают, без заботы о пище прожить и в болотах Египта; затем он наблюдает, что тысячи молодых уток проводят зиму в озерах и прудах Нижнего Египта, тогда как другие сотнями в длинных вереницах, наподобие буквы V, летят вверх по Нилу, делая различные изгибы, до Рас-эль-Хартума и даже дальше от Каира и, может быть, отдыхают только разве под 4° от своего пути, равняющегося шестой части окружности земного шара ^[106].