Полная версия книги - "Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ) - Любич Ася"

Всё замирает.

Мир будто в вакууме — музыка сзади перестаёт существовать, тёплый вечер обрывается, дыхание сбивается. Моя ладонь сжимает Анину крепче.

— Не шевелись! — орёт он и кидает мне под ноги сумку. – Это твои деньги. Отпусти Аню.

Глава 32.

Звук музыки от свадьбы будто обрубается. Мелодия умирает в воздухе, и на её место приходит тишина — густая, тяжелая, как перед бурей.

Люди на крыльце замирают с бокалами в руках, лица вытягиваются, кто-то делает шаг назад, кто-то хватает за руку детей.

Все смотрят на нас.

Сердце гулко стучит в груди, каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в солнечном сплетении.

Я чувствую, как Аня напряглась рядом — её пальцы крепко вцепились в мою руку, как будто я последний якорь в этом внезапно рухнувшем мире.

Если это мои последние секунды, я рад только одному — Аня рядом.

Глаза у него не фокусируются — в них паника, злость и какая-то беспомощная решимость, доведённая до истерики. Рука с оружием дрожит, но не опускается. Он стоит на грани, и это пугает больше всего.

— Ты что творишь?! — голос Ани срывается. Она в ужасе, но делает шаг вперёд, будто всё ещё верит, что сможет его остановить.

— Спасаю тебя! Разве не понятно?! — кричит он. Голос надломлен, почти всхлипывающий. — Давай в машину. Быстро! Пока он тебя окончательно не сожрал!

— Меня не нужно спасать! — отвечает она резко.

Я слышу, как дрожит её голос — от злости, от унижения, от страха. Но она держится. Рядом со мной.

— Не лги сама себе! — брат орёт ещё громче, наваливаясь на нас волной безумия. — Посмотри на себя! Вся в их одежде! Смотри на себя! Ты даже двигаешься уже, как они!

Он с отвращением указывает на её платье, на платок, который сполз с плеча.

— Скоро он и паранджу на тебя наденет! И ты будешь молчать, улыбаться, готовить еду его отцу, который будет харкать тебе под ноги! Ты думаешь, это любовь?! Это — клетка!

У него перехватывает дыхание. Он срывается.

И пистолет в его руке не дрожит уже.

Он становится опасным.

— Я достал деньги! — выкрикивает он, голос хриплый, срывающийся. — Мы можем уехать! Слушаешь? Всё! Я всё уладил! Там — безопасно! Мы снова сможем…

— Мне не нужны твои деньги! — Аня режет его криком. Резко, жёстко, как пощечиной.

— Убери пистолет! Сейчас же!

Я краем глаза вижу движение.

Тени от колонн начинают оживать — мои люди.

Охрана. Уже выстроены. Прицелы, автоматы, команды в гарнитурах.

Они ждут только сигнала. Но я знаю: один выстрел — и всё кончено.

Я делаю шаг вперёд, в полтона:

— Если не хочешь сдохнуть, как собака, опусти оружие.

Голос выходит хрипло. Я не давлю — я предупреждаю. Аня хватает меня, качает головой.

— Он мой брат, дай я с ним поговорю. Пожалуйста.

— Я не могу рисковать.

— Пожалуйста… Дай мне две минуты.

— Одну.

— Да что ты перед ним растеклась лужей! Ты уже сама не понимаешь, что говоришь, Аня. Это… Это стокгольмский синдром! Я читал об этом. Он тебя сломал! Он внушил тебе, что ты его любишь! Это — не ты. Это он!

Аня делает шаг вперёд, дышит тяжело, как после бега.

В голосе — всё: ярость, боль, унижение, любовь.

— Нет! — кричит она. — Меня никто не держит! Это мой выбор! Понимаешь?! Мой! Я его люблю! Ты не имеешь права лишать меня этого!

Он замирает. На миг.

На один чёртов миг.

И в этом миге — вся его суть: он всё понял, и всё равно не может остановиться.

Он опускает голову.

Аня чуть выдыхает — коротко, облегчённо, с той надеждой, которая всегда приходит раньше, чем надо.

Но я чувствую — всё ещё не кончено.

Что-то в воздухе не отпускает.

Он — на грани.

И я не ошибаюсь.

Илья медленно поднимает глаза.

Глаза пустые.

Спокойные.

Словно внутри всё уже решено.

— Тогда я спасу тебя… от самой себя. — проговаривает он. Почти шёпотом.

Медленно, как приговор.

И в этот момент всё, что было, — взрывается тишиной.

Он поднимает пистолет.

Наводит его на меня.

Я вижу, как двигается его палец.

Медленно.

Я дёргаюсь в сторону.

Но она — быстрее.

Аня бросается на меня.

Выстрел.

Хлопок.

Глухой, как удар молота по металлу.

Мир замирает.

И вот я уже лечу вниз вместе с ней, асфальт больно ударяет в спину, но я этого не чувствую.

Она — сверху.

Её волосы распластаны по моей щеке, горячие и влажные.

Что-то тёплое растекается по руке.

Кровь.

Я не понимаю, чья.

Напротив нас, как в замедленном кино, валится Илья.

Его отшатывает выстрел охраны, он падает, прижимая руку к плечу. На пальцах — кровь. Много.

Но мне плевать.

Я смотрю только на неё.

На Аню.

— Скорую! Быстро! — кричу.

Голос срывается. Он больше похож на рёв, чем на команду.

Я не знаю, ранен ли я.

Может, да. Может, нет.

Мне всё равно.

Её лицо — бледное, почти прозрачное.

Ресницы дрожат. Губы приоткрыты, будто она хочет что-то сказать. Но не может.

Мои люди уже скрутили этого идиота. Он орёт, что-то шепчет, сопротивляется — но я его не слышу.

Ничего не слышу.

Только её дыхание.

Её тепло.

И это тонкое, почти невесомое движение груди.

— Аня… — шепчу. — Только не закрывай глаза. Не смей. Слышишь? Не смей.

Я сижу у палаты, не двигаясь.

Руки сжаты в кулаки, ногти врезаются в ладони, но снаружи — я спокоен.

На вид.

Как всегда.

Внутри всё в рёбрах дрожит.

Не от страха. От ярости, которую некуда девать.

И от бессилия. От того, что она в палате, а я здесь — бесполезный, лишённый власти даже прикоснуться.

Передо мной стоит Махмуд. Он докладывает ровным голосом, взгляд прямой, спина прямая. Как и положено.

Но я знаю: он напряжён. И это чувствуется даже в том, как он держит руки за спиной — слишком плотно, слишком жёстко.

— Мне неприятно это говорить.

— Говори как есть.

— Ваш отец нашёл его. — Он делает паузу, словно боится говорить. — Дал ему денег. Сказал забрать Аню. Пистолет — это уже его инициатива. Ваш отец не знал, что он вооружён.

Я усмехаюсь.

Грустно. Криво. Без удовольствия.

— Гениально. — Дал денег и не знал, что человек на эти деньги может купить и пистолет, и бомбу, и билет до ада. Потому что не подумал. Потому что не привык думать о последствиях — руками других всегда проще.

— Спасибо. Можешь идти.

Махмуд кивает, коротко, и исчезает за поворотом.

Я остаюсь один.

Опять.

Тишина больницы невыносима.

Словно кто-то натянул пленку на уши.

Всё внутри гудит — виски, грудь, зубы. И в этом гуле — пустота. Как будто у меня вырвали кусок и оставили дыру.

Сколько ещё раз им придётся платить — за чужую глупость, за моё имя, за моё молчание?

Шаги.

Я поднимаю голову.

Подходит врач. Тот самый. Мы знакомы слишком близко, чтобы делать вид, что встречаемся формально.

Я встаю. Резко.

Не сам — как будто что-то внутри меня встало, вздрогнуло, вытолкнуло тело вперёд.

— Опасности для жизни нет. Пуля прошла навылет. Кость не задела. — Я не двигаюсь. Не моргаю. Но что-то в голове отпускает. Он делает паузу. — Ребёнок тоже в порядке.

Мир будто опрокидывается.

Всё замедляется.

Я не понимаю.

Слово «ребёнок» звучит чуждо, как будто сказано не мне. Как будто случайный термин из чужого диалога.

— Какой ребёнок?

Глава 33.

Боль пульсирует в теле, как далекий барабан — то отступает, то возвращается, чуть сильнее, чуть ближе. Я лежу с закрытыми глазами, стараясь не двигаться.

Не думать.

Но мысли, как вода сквозь трещины, всё равно проникают внутрь.

Я жива.

И…

Я беременна.

Слово почти не укладывается в голове. Оно звучит чуждо, как будто не про меня. Но где-то под рёбрами — будто появился свет. Слабый, крошечный, но настоящий.