Полная версия книги - "Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ) - Любич Ася"

— Ехать уже надо. — Я осторожно отстраняюсь, убираю её руки. — Собирайся.

Момент рушится, как карточный домик. В её лице сразу что-то меняется. Щёки подёргиваются, губы поджимаются, взгляд — вниз, в пол.

— Меня там никто не ждёт. — Голос тихий, почти стыдливый. — Я… разрушила вашу семью.

Подхожу ближе. Смотрю ей в глаза.

— Ты спасла её. Если бы не ты — я бы всё равно узнал правду. И убил бы Камиля. А значит — убил бы и Рустама.

Она качает головой.

— Но этого никто не знает.

— Зато все знают, что я… увела тебя у Наиры. А ведь собиралась выйти за Камиля.

Я провожу пальцами по её щеке. Она тёплая, нежная.

Слишком много на себя взяла, моя девочка.

— Пусть говорят, что хотят.

Но ты — моя.

И это знают все, кто важен.

Она усмехается чуть горько:

— И когда тебя стало волновать, что о тебе думают?

Я сжимаю челюсть, медленно выдыхаю.

— Ты со мной. А значит, никто не посмеет сказать тебе ни слова.

Наира туда не придёт. Я позабочусь.

Она молчит. Долго. Потом:

— А твой отец?..

— Ты представляешь, что он обо мне думает?

Я поворачиваюсь от зеркала.

Смотрю прямо в неё.

— Он может думать всё, что ему вздумается.

Если я решу — он уедет обратно в свой аул и будет пасти баранов. Без пенсии. Без прислуги. Без самолёта бизнес-класса.

Она опускает глаза.

— Это жестоко.

— Зато честно.

Собирайся.

Ты же сама мечтала увидеть её.

Она морщится, будто я ткнул в старую рану, но всё же кивает и убегает в спальню.

За дверью оживает звук: ткань, молнии, деревянный скрип стула, щёлканье лака по ногтям.

Через двадцать минут выходит.

Никакой вульгарности.

На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи — обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.

Если бы я захотел — она бы носила никаб.

Но я больше не зацикливаюсь на религии.

Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.

Я верю не в слова — в поступки.

И в неё.

Мы приезжаем вовремя.

У входа в банкетный зал уже собралось множество гостей. Всё украшено в красно-золотой гамме: атласные ткани, живые розы, фонарики на цепях. Над входом — арка из гранатовых веток, каждый плод блестит, как камень.

На пороге нас встречает аромат кардамона, жасмина, мяса на углях. Восточная музыка льётся с балкона, и в какой-то момент мне кажется, что всё это — сон. Слишком красиво. Слишком шумно. Слишком… чуждо.

Алина.

Она в платье цвета пудры, расшитом золотыми нитями. Лицо сияет. Как только замечает Аню — замирает. Руки тянутся вперёд, глаза — округляются. Она делает шаг… второй…

Амина, хватает её за руку, шепчет на ухо — но одного моего взгляда хватает. Амина замирает, отдёргивает руку и, не глядя на меня, пятится в сторону.

Алина бежит.

Прямо по камням, по подолу, забыв про каблуки и приличия. Невеста — но в этот момент просто девочка. Честная. Настоящая.

Она бросается в объятия Ане, обнимает так сильно, будто боится снова потерять. И Аня… впервые за долгое время улыбается так, как прежде.

И я понимаю — всё не зря.

Аня и Алина всё ещё держатся за руки, улыбаются сквозь слёзы. Гости вокруг переглядываются, кто-то шепчет, кто-то прячет улыбку. Но мне всё равно. Я вижу только, как Аня впервые за долгое время стоит уверенно, будто ей снова есть, к кому принадлежать.

Но это — длится недолго.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отец.

Он появляется сбоку — высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.

Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.

— Ты меня очень разочаровал, сын.

Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей — ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.

И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.

— Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

Смотрю в глаза.

— Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.

Он делает шаг ближе.

Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.

— Да как ты смеешь говорить со мной так?!

— Смею. — Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. — Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты — хозяин. Ты просто пассажир в поезде, который веду я.

Он молчит.

Кулаки дрожат. Слова не идут.

— И знаешь, почему ты ничего не сделаешь? Потому что ты слишком привык к хорошей жизни, которую я обеспечиваю всей семье. Тебе не Аня не нравится. Тебе не нравится, что она не боится тебя.

Молчание. Густое.

Он смотрит не на меня — сквозь меня.

Будто я — не сын.

Будто я — ошибка.

Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то горячее, липкое. Не злость — ярость. Та, которая приходит из детства, из тех времён, когда ты рвёшься защищать себя кулаками, потому что слов уже не хватает.

Ты решишь. Ты?!

Старый трусливый лицемер, привыкший вытирать руки об чужие поступки.

Ты ни разу не защитил мать, ни разу не стал между мной и миром. А теперь лезешь в мою жизнь, к моей женщине.

— Раз ты не можешь решить проблему — я решу её сам.

Мои пальцы медленно сжимаются. Челюсть скрипит.

Если бы сейчас рядом стоял кто-то другой — я бы разорвал его на части. Без вопросов. Без сожалений.

Голос вырывается с трудом — ровный, ледяной.

— Что ты задумал? Если хоть один волос упадёт с головы Ани — я выжгу всю диаспору. Лично. Ты не поверишь, на что я способен.

Я не угрожаю. Я констатирую.

Отец качает головой. Медленно. Как будто перестаёт меня узнавать.

— Аня не пострадает. Она просто вернётся туда, откуда ты её взял.

Что-то в груди щёлкает.

Последний замок. Последняя щепка уважения.

Я делаю шаг вперёд, хватаю его за грудки — резко, сильно. Он не успевает отшатнуться. Мы почти нос к носу.

— Ничего у тебя не получится. — сквозь зубы. — Я не мальчик, которого можно остановить взглядом. И ты — уже никто.

Он ничего не отвечает. Только моргает, медленно, будто не верит.

Я отпускаю его — и иду прочь.

________________________________________

Зал всё ещё полон света и звуков. Женщины танцуют, хлопают в ладоши, обсыпают Алину лепестками роз и орехами. В центре — Аня. Танцует вместе с ними. Платье колышется, волосы выскользнули из заколки. Она смеётся — по-настоящему. И это только сильнее злит меня.

Смеётся, пока я хочу убивать ради неё.

Подхожу, не врываясь, просто — рядом. Беру её за запястье. Мягко, но так, что не спутаешь.

— Нам пора.

Она замирает. Лицо меняется — с веселья на недоумение. Потом на внутреннюю борьбу.

— Тигран… я только начала веселиться.

— Пора.

Она не спорит. Опускает взгляд, собирает подол платья, извиняется перед женщинами.

Мы с Аней выходим к машине.

Вечер обволакивает нас мягким светом — гирлянды мерцают на деревьях, огни от фар дробятся в её глазах, превращаясь в россыпь звёзд. Она держит меня за руку — не крепко, но так, что я чувствую: это не просто жест, это точка опоры.

Платье шуршит по асфальту.

Лёгкий звук, как шёпот.

Я почти слышу, как её дыхание синхронизировано с моим.

Подхожу к машине, тянусь открыть ей дверь. И в этот момент — визг тормозов, острый, как бритва по стеклу. Рядом встаёт чёрная машина, грязная, чужая. Я тут же закрываю собой Аню, смотрю как резко распахивается дверь.

Брат Ани собственной персоной. Илья.

Первое, что вижу — глаза. Они безумные. Красные, налитые страхом и ненавистью. Лицо перекошено, будто застыло в миг до удара. Руки дрожат, но пистолет он держит уверенно. На нас.