Полная версия книги - "Бастардорождённый (СИ) - "DBorn""
Там, за Узким морем, на землях Волантиса, в паре тысяч километров отсюда этот малец был воплощением силы, могущества, непобедимости и бьющей через край жизни. Долгие годы упорного труда и заботы превратили маленького слонёнка в грозу битв, обращающую в бегство любые армии.
Стрикленд лично контролировал отбор и обучение животных, сам договаривался с кузнецами насчёт доспехов для животных и отбирал в наездники и отряды стрелков на башнях лишь самых достойных из своих людей. Золотые Мечи шутили, что слоны для Гарри как родные дети. Шутили, но были совершенно правы, эти толстокожие тварючки стали для него частью семьи, частью его самого.
Ещё несколько дней назад вся элефантерия была цела и с гордостью шла во главе воинских колонн, на самом острие армии драконьих лоялистов. А сегодня от гордого подразделения остался лишь один едва живой слон. Смертоносные жала болтов и дротиков рвали доспехи и серую кожу, превращая грозное животное в гигантскую груду костей и усыпанной колотыми ранами плоти. Плоти, из которой тут и там струйками бежала кровь.
При должном уходе и отдыхе подобное не могло принести слону существенный вред. Стрикленд бы заявил, что животное скоро поправится, если бы не видел его исполосованные рубящими ранами ноги. Слон может и выжить, но вряд ли сможет ходить.
Гарри в очередной раз за день взмахнул веткой, отгоняя от ран подопечного вездесущих мух и не позволяя им стать свидетелями его очевидной смерти, которую сам Гарри пытался оттянуть. Пытался совершенно напрасно. Последние несколько часов животное пребывало в агонии. Каждый вздох, каждое движение приносили ему боль, а хобот и глаза давно перестали реагировать на слова Стрикленда.
Животное плакало от собственной боли и беспомощности, а его раны болели Стрикленду сильнее собственных синяков и ушибов. Едва сдерживая слёзы, мужчина взял в руки два предмета: молоток и долото.
— Генерал-капитан, — входя в шатёр, обратился к Стрикленду один из Золотых Мечей.
— Ну, что ещё? — рявкнул на него Гарри, вытирая рукавом лицо. Дело было сделано.
— Вас хочет видеть король.
…
Резким взмахом руки Эйгон смёл со стола полдюжины серебряных кубков и кувшин с вином. Керамика разлетелась на куски, позволив вину окропить землю, подобно крови солдат короля в последнем сражении. Металл всё ещё звенел от ударов и катился, когда Таргариен обнажил меч и рассёк им дорогую фарфоровую вазу из далекого И-Ти, подарок Иллирио Мопатиса.
Затем гнев монарха обрушился уже на стойку с закреплённым на ней латным доспехом. Удар во всю силу, затем ещё один и ещё. Дырки, вмятины и разрезы быстро приводили далеко не самую дешёвую вещь в негодность.
Длинные серебряные волосы Эйгона были покрыты грязью, кровью и копотью. Они взлохматились, лишив хозяина былого благородного вида. В лиловых глазах горело самое настоящее пламя. У разбушевавшегося короля дёргался левый глаз и дрожали руки. Гнев был ему определённо не к лицу.
Среди жителей Вестероса ходила поговорка: «Когда на свет рождается Таргариен, боги подбрасывают монету. На одной её стороне величие, на второй безумие». Хотя два этих характерных для драконьего дома свойства нередко шли рука об руку. Вот и сейчас, второе настигло Эйгона незадолго после первого.
Ставшим свидетелями вспышки гнева приближённым Юного Грифа ничего не оставалось кроме как надеяться, что они не попадут под горячую руку. Остановить разбушевавшегося дракона может лишь смерть. Безумный король тому яркое свидетельство.
— Тридцать тысяч! — кричал Эйгон, расхаживая по шатру и возмущаясь понесёнными им потерями. — Тридцать тысяч пленными, убитыми и покалеченными всего за сутки!
Таргариен ещё не знал, что его потери многим больше. Орда кхала Дрого в сорок тысяч воинов составляла половину его исполинского войска. Эйгон полагал, что со смертью дикаря орда перейдёт под командование его тёти и все уцелевшие кочевники останутся при нём, но как он ошибался.
В Эссосе не существовало ни одного кхаласара, который возглавляла бы кхалиси. Вдову кхала после его смерти отправляли в Ваэс Дотрак, где она вступала в ряды дош кхалин. Со смертью Дрого орда начала разбегаться, раздробившись на несколько кхаласаров поменьше, его кровные были мертвы, а войско разбито. Обещание покойного помочь захватить Семь Королевств в обмен на Дейенерис уже никого из степняков не волновало. На месте стоянки орды осталась от силы тысяча дикарей и захваченные в Просторе рабы. Вот только напоминать монарху о дикарских обычаях, а уж тем более доносить до него информацию о текущем положении дел пока не спешил никто. Король тем временем продолжал распаляться.
— Лорд Коннингтон, — обратился он к своему Деснице. — Как прекрасны и сладки были ваши речи о грядущем завоевании, о победах, приходящих одна за другой. — В голосе короля сквозило раздражение. — Не сильно ли я вам доверился? Не слишком ли рано назначил вас на пост, для которого вам не достаёт компетентности? Особенно с учётом того, что вы уже подвели на нём одного короля.
Последние слова ранили Джона до глубины души. Скрепя сердце и собравшись с мыслями, Коннингтон заговорил.
— Мой король, завоевание Эйгона не было молниеносным. Скоростью, с которой нам переходили города и замки, может похвастать далеко на каждый полководец. Королевская Гавань, Сумеречный Дол, победа за победой. Как я вам и обещал.
— До сегодняшнего дня! — выплюнул Таргариен.
— Вы совершенно правы, мой король. Я подвёл вашего отца и деда, и поражение в последней битве целиком и полностью лежит на мне. Составляя план на сражение, я отдавал себе отчёт о преимуществах, которыми обладал наш противник, равно как и о потерях, которые понесёт наша армия.
— Вы заранее знали, что они побегут?
— Знал, — признался Коннингтон. — В этот момент и должен был появиться дракон, чтобы развернуть сражение в нашу пользу. Как и в Битве на Пламенном Поле. Я был слишком самонадеян и не учёл, что Кошмарный Волк нарушит все наши планы, равно как и то, что агенты короны окажутся не способны его за это наказать.
Коннигтон не любил интриги и Игру. Но служба при дворе Драконьего Камня и Королевской Гавани обучила его истине: «Хочешь избежать наказания — предложи кого-то вместо себя».
— Вы обвиняете лорда Вариса в измене? — изогнул тонкую бровь Эйгон.
— Измена это или нет, решать лишь вам, мой король. Я только хочу сказать, что если бы Паук заранее сообщил мне о своей некомпетентности и неспособности его агентов украсть пару детей, то я бы составил на военную кампанию другой план. И, возможно, исход последнего сражения был бы совершенно другим.
Все присутствующие в шатре перевели взгляд на лорда Вариса, который выглядел совершенно непринуждённо. Обращенный на Коннингтона взгляд выглядел совершенно дружелюбным, но глаза Паука были многим честнее и они были готовы испепелить мужчину.
Не трудно догадаться, почему. Его агенты сработали филигранно, и они сумели бы воплотить план похищения в действие. Но его сорвал приближённый человек самого Эйгона, которого молодой король сделал в этом плане ключевой фигурой и в верности которого не сомневался, а зря.
— Я услышал вас, лорд Коннингтон, и обдумаю ваши слова. А сейчас я хотел бы обратиться к Гарри Стрикленду.
— Мой король? — удивлённо изогнул бровь всё ещё не отошедший от смерти подопечных наёмник.
— Генерал-капитан, будьте добры, потрудитесь объяснить, почему ваша хвалёная элефантерия бежала, получив малейший отпор от жалких речников?
Вопрос Эйгона ввёл Стрикленда в ступор. Вместо того, чтобы думать, как всё исправить, мальчишка ищет виноватых? Да ещё и решил добавить в их число самого Стрикленда, чьи люди, следуя глупому плану Коннингтона, потеряли больше прочих, если судить о качественном плане. Всех боевых слонов и несколько сотен мечей. Ведь один боевой слон, как оказалось, был много крат полезнее даже тысячи дотракийцев.
Казалось бы, сам Эйгон, король от крови Таргариенов, потерял в той битве дракона, но был раздосадован не этой грандиозной потерей, а самим поражением. Стрикленд, как и многие, был наслышан о тесных, граничащих с родственными узах, которые связывают драконов и их всадников, но Грифа потеря такого товарища не волновала совершенно. Нет, он видел в своём драконе лишь расходный материал, ресурс, который можно потратить ради достижения цели. Дракон не был для Эйгона ни другом, ни соратником. Монарх не пережил то, что пережил потерявший всю элефантерию Стрикленд. Он не понимал, что тот чувствует и даже не хотел понимать. Генерал-капитан сжал кулаки и прикусил внутреннюю сторону щеки.