Полная версия книги - "Меж двух огней (СИ) - "Lt Colonel""

Под ступнёй очутилось что-то мягкое, пушистое, куда более пушистое, чем ковёр, — и это что-то протестующе взвизгнуло во всю мощь крохотных лёгких. Айра посмотрела вниз — и увидела, как рванул прочь кот, выставив трубой хвост. Загорелась пара глаз на постели, послышалось неприветливое мявканье. Если бы не наведённое равнодушие, Айра грохнулась бы в обморок.

Берегись кошек.

Неужели так трудно развернуть мысль?!

Фредерик заворочался, засопел и приподнялся.

— Что случил… — Он замер на мгновение, заметив силуэт Айры, — Ты ещё кто?!

Она не ответила, собирая силы для удара. Раз — и сердце барона накрыла тёмная волна, обернулась вокруг, сдавила стальной хваткой. Фредерик захрипел, впечатал кулак в грудь и застонал. Вдалеке послышался звук открываемой двери: переполох в покоях привлёк внимание слуг. Как назло, барон умирать отказывался, сопротивлялся, выталкивая тьму из тела, — неосознанно, силой воли обычного человека. Слабость дара Айры не позволяла ей быстро расправиться с бодрствующим, если он стремился выжить. Она напряглась и надавила сильнее, вкладывая всю себя в атаку. Её вознаградило захлёбывающееся сипение Фредерика. С гримасой боли он откинулся на постели и затих.

В воздухе чернильной кляксой висело присутствие тьмы. Айра суетливо разогнала её, однако любой маг при наличии опыта мог обнаружить остаточный фон.

Шаги приближались. В последний раз взглянув на плоды своих трудов, Айра помчалась обратно. Ей казалось, что она падает, и падает, и падает в бездонную пропасть.

В коридоре у спальни отца было не протолкнуться от народу. Слуги и стражники перешёптывались, бледные, растерянные и испуганные. Самой бледной, растерянной и испуганной среди них ощущала себя Оливия. Перед ней расступались, а она проходила мимо них — неуверенной походкой лунатика, одетая в ночную сорочку. В ней она провалялась полночи без сна, тысячу раз успев пожалеть, что дала втянуть себя в заговор — более того, превратилась в центральную его часть. Перед тем как открыть двери, она обернулась, проговорила, сглотнув комок в горле:

— Разойдитесь. Нечего… не на что тут… — и резко отвернулась, дёрнула ручку.

В опочивальне находились двое — Зиновьер и домашний целитель, Мекурим.

— Госпожа! — воскликнул управляющий, когда она вошла. Прагматичная часть её сознания, всегда подозрительная, всегда настороже, та часть, которую в ней уважал Вербер, отметила, что старик не сказал «её милость». Оливия поёжилась от холода одиночества. Поскорее бы телохранитель вернулся к ней.

— Я услышала шум, потом кто-то закричал, и я … — она остановилась, — Это правда?

Зиновьер, как никогда напоминавший нахохлившегося ворона, указал на постель. Оливия подступила к ней и вскрикнула. Отец лежал, прижав руку к груди, и на лице его читалась мука. Мёртв, бесповоротно и безнадёжно.

Затылок Оливии обожгло виной. Плечи запрыгали, в глазах защипало, и лишь недюжинным усилием воли она выстояла на ногах — чуть не подломились колени.

— Что произошло?.. — запинаясь, спросила она. Всё пошло не по плану, точно не по плану. Отец не должен был умереть… так. Он вообще не должен был умирать. Теперь она ясно сознавала это.

— Кимен и Дерек услышали непонятную возню, сказали, кошка заорала. Потом заговорил Фредерик, или застонал, или ещё что — из их причитаний не понять. Они вошли, а он… такой, — сумбурно отозвался Зиновьер, назвав отца по имени. Это покоробило Оливию. Фредерик больше не был бароном, его милостью — он был коченеющим трупом. А трупам плевать на почести.

— А Мекурим утверждает, что в спальне читается присутствие тьмы, — меж тем продолжал Зиновьер, вперив взор в Оливию, будто хотел прожечь насквозь. Не получилось: внутренности у неё заледенели.

— Тьма? Какая тьма? Откуда тьма?..

— Остаточный след, — замявшись, пояснил целитель, — Такой остаётся от колдовства тёмных магов. Он, правда, очень слабый, еле ощутимый.

Оливия спрятала лицо в ладонях и глубоко вдохнула. Просились наружу рыдания, однако она подавила их и рухнула в подвернувшееся кресло. В голове помутилось, и непонятно было, что делать дальше — в ней бились желания заплакать, побежать незнамо куда, заснуть и не просыпаться.

Куда запропастился Вербер? Должен объявиться с минуты на минуту, наверняка со всех ног рванул к замку, выбравшись из туннеля в городе. С ним она была как за каменной стеной. Если только… тьма. Эта тварь, эта рыжая потаскуха — она была магом, а не отравительницей! Принцесса пользовалась услугами тёмных магов? Оливия ничего не понимала. Мир превратился в клубок абсурда. Кто-то обязан внести в него ясность.

— Ваше преосвященство, — донёсся издалека, как из бочки, голос Зиновьера, и Оливия вернулась в действительность. На ковре у кровати топтался Бекельмейт, взъерошенный, с обычной полуулыбкой, которая в этой ситуации выглядела издевательской.

— Зачем вы пришли?

— Меня пригласил Зиновьер. Посланец твердил, что дело срочное, и вот я здесь, — Бекельмейт пригладил волосы, — Хорошо, что остановился неподалёку.

Ночевал у любовницы, сообразила Оливия с внезапным безразличием — её больше не трогало распутство епископа. Все нервы поглотил страх, вытеснив иные эмоции.

— Определённо тьма, — принюхался епископ. Оливия осознала, что обречена. Слишком много нитей связывало её с тьмой, слишком удобной для неё выглядела смерть барона — вчера он рассказал ей, что подобрал хороших кандидатов в мужья… Куда провалился Вербер?

— Оставьте нас, — сказал епископ, переглянувшись с Зиновьером. Управляющий и целитель покинули их. Оливию затрясло мелкой дрожью. На ум пришло, что она в одной комнате с мертвецом, которого обрекла на гибель, и судьёй, готовым вынести приговор.

— Тебе тяжело, дитя моё, — неожиданно мягко начал епископ, и Оливия съёжилась, как ребёнок, ожидающий оплеуху, — На твою долю выпало испытание, которое выдержит не всякий взрослый. Выяснить, что родной отец, плоть от плоти, пал жертвой происков тьмы — что может быть ужаснее?

Он приблизился к ней, сочувственно улыбаясь, и добрые морщинки у его глаз выжали из Оливии согласный всхлип. Она опёрлась о подлокотники и поднялась.

— Именно в такие моменты нам нужно забыть разногласия и сплотиться вокруг святого треугольника, символа светлых богов. Разум, как гласит мудрый Сехт, возобладает над чувствами. Наши прегрешения, наши споры, наши ссоры — Айемсия, Абсолют Смирения, учит прощать. Ибо в прощении обретается добродетель кротости, а добродетели — наше оружие в борьбе с тьмой. Я убеждён, что Фредерик пал жертвой заговора Мадила — язвы на теле Аглора, кары, ниспосланной за грехи предков. Однако любую вину можно искупить, и мы искупим нашу — огнём, как учил всемогущий Векхцвайн. Подумай, дитя моё, горит ли в душе твоей пламя мести? Ненавидишь ли ты тьму и могильных червей, что служат ей? Готова ли ты на любые жертвы, чтобы восславить сияние света над землями, погружёнными в мрак?

Он протянул руки. Оливия недоверчиво коснулась его пальцев, и до неё дошло. Она шмыгнула носом и обняла епископа, прижалась к его рясе и наконец зарыдала, позволив слезам течь свободно. Бекельмейт погладил её по волосам сухой старческой ладонью.

— Не бойтесь, ваша милость, вам не позволят остаться одной. За вами всегда присмотрят, помогут советом и действием. Можете положиться на меня.

— Спасибо, — в перерывах между судорожными вздохами прошептала Оливия, мечтая о несбыточном — как приказывает повесить его. Дряхлая развалина безупречно разыграла карты. Оливии не позволят ступить без ведома Бекельмейта. Но взамен… она будет жить. Жить, сгорая от позора, на поводке у церкви и, вероятно, Меридия — но всё-таки не окончит дни на костре.

Она оплакивала отца и свою свободу, а сердце её ныло от дикой, всепоглощающей ненависти. Оливия ненавидела бесформенный ком, в который слиплись Вероника и Такуми, Айра и её безымянный помощник. Они превратились в её воображении в уродливого монстра, подчинённого Мадила… или Селесты? А не подделано ли письмо? Она ненавидела Бекельмейта и Зиновьера, ибо те не дадут ей править Приамом. Она ненавидела Вербера за то, что подтолкнул её к роковому шагу. Но ярче всего в ней горела ненависть к себе.