Полная версия книги - "Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник) - Вернер К. Л."

Грегор вгляделся в темноту чащи, в которой скрылся Штренг. Его нечистому зрению тьма казалась уютной и теплой. И он усилием воли подавил желание укрыться там — точно так же, как боролся с богомерзкой жаждой и прочими мерзкими отклонениями, вызванными той отравой, что наполняла его тело.

— Чем скорее ты его поймаешь, тем быстрее мы сможем заняться поисками способа тебя исцелить, — заметил Карандини вкрадчивым тоном.

Грегор взглянул некроманту в глаза, медленно кивнул и, развернувшись, скользнул в приветливую темноту леса.

С каждым шагом он все явственнее чувствовал, как теряет себя самого, как последние остатки человечности покидают его тело, как гнилостные жидкости — ту немертвую ворону.

И Грегор гадал, осталось ли в нем хоть что-нибудь, что еще можно спасти.

Охотников на ведьм и их свиту, связанных по рукам и ногам, притащили в храм и свалили, как поленья, на первый ряд скамеек, выстроившихся перед алтарем часовни. Избавившись от своей ноши, ополченцы разошлись, принявшись помогать остальным горожанам — те вовсю занимались отвратительным преображением внутреннего убранства часовни. Вирмватерцы целой группой сновали по всему залу, разнося по углам нечто странное. Когда Матиас разглядел, что именно они развешивают вдоль стен на крючках, ему стало дурно. Это оказались выделанные кожи, исписанные буквами-черточками и символикой подземного народца, нарисованной алыми чернилами. Судя по тому, что кожах кое-где оставались волосы, а то и остаточные черты лиц, нетрудно было догадаться, с кого их перед этим сняли.

Матиас с нарастающим отвращением наблюдал, как из дальнего конца часовни выходит Андейн, прижимая к груди отвратительного идола. Охотнику не хотелось даже думать, из чего вылепили этого божка, — хватало и того, что он изображал. А благоговейный трепет, с которым курат нес свое сокровище, казался и того гаже. Матиасу доводилось повидать не одну секту душевнобольных извращенцев, но он и представить не мог, что однажды увидит нечто подобное. Ему с трудом верилось, что человеческая душа может прогнить настолько глубоко.

Как вообще мог хоть кто-то преклонить колени перед отвратительным богом грызунов? Разве смог бы хоть один человек поклоняться гнилому прародителю скавенов? Кто, будучи в здравом уме, отдаст свою душу в вечно голодную пасть Рогатой Крысы?

Отдельных безумцев, ведомых собственной алчностью и жаждой власти, способных предать собственную расу и поддаться лживым обещаниям крысолюдов, Матиас еще мог представить — он уже видел таких. Но здесь целый город, целое сообщество целиком отдалось во власть культа Рогатой Крысы.

На глазах у Матиаса Андейн пристроил тошнотворное изображение своего демонического бога на алтарь и простерся перед ним ниц. Презрение культистов к Зигмару было так велико, что они даже не потрудились убрать из часовни никакие реликвии, и святой молот по-прежнему оставался на положенном месте даже после того, как его потеснил зубастый идол.

Толпа еретиков закончила убирать часовню перед нечестивым священнослужением, не обращая ни малейшего внимания на гневные вопли Хаусснера и его флагеллантов. Культисты ничуть не сомневались в могуществе и промысле своего мохнатого покровителя и уже давно растеряли всякий страх перед Владыкой Зигмаром, не говоря уже про его преданных служителей. Вернувшись к скамьям, горожане принялись разбирать жуткие меховые одеяния, те самые вонючие плащи из крысиных шкур. И, когда люди натянули их, отвращение захлестнуло Матиаса с удвоенной силой. Вирмватерцы выглядели как убогие подобия скавенов — они казались такими же пародиями на крыс, как сами скавены — скверными пародиями на людей. В каждом плаще имелись странные разрезы, обнажавшие тошнотворные, болезненные искажения, отмечавшие тело практически каждого из жителей, следы скверны и мутаций. И мутанты гордились своими отклонениями, щеголяли исковерканной плотью. И многие из них могли бы дать сто очков вперед мутациям той маленькой девочки, которую пытался сжечь Хаусснер.

Бруно Рейнхекель протиснулся сквозь толпу собравшихся. Его плечи укутывал такой же крысиный плащ. Бургомистр ухмыльнулся, глядя на пленников.

— Вам должно быть лестно, — заявил он, — мы выделили вам самые почетные места, прямо перед алтарем. Обычно здесь сижу я со своей семьей.

— Гнусный еретик! — рявкнул Хаусснер. — Как ты смеешь осквернять святилище Владыки Зигмара подобной мерзостью? Зигмар сгноит твою плоть за такое богохульство!

Рейнхекель только улыбнулся в ответ на эту тираду и повернулся к узникам спиной. Длинный разрез в его меховом плаще открывал глазам рябую, покрытую язвами кожу.

— Рогатая уже начала, — заявил бургомистр, разворачиваясь обратно, — но здесь, в Вирмватере, мы не осуждаем метки богов и не приходим в ужас от вида даров, которыми они решают нас благословить. Мы принимаем их. И гордимся ими.

— Вы гордитесь безумием, — прошипел Кригер. — Клянусь молотом Зигмара, мне доводилось в этой жизни охотиться за множеством извращенных и больных безумцев и повидать нечестивейшие культы, но вы превзошли их всех. Ваш город способен переплюнуть любую секту.

Бургомистр рассмеялся и покачал головой, а затем, выпрямившись, от души ударил Кригера по губам.

— Полагаю, я выслушал достаточно твоих оскорблений, альтдорфец. По крайней мере, моя община так точно.

Кригер с ненавистью уставился на ухмыляющегося Рейнхекеля, мысленно обещая себе, что обязательно заставит этого мужлана поплатиться за подобную дерзость.

Матиас снова взглянул на алтарь. Курат уже вернулся, притащив с собой большой бронзовый колокол, на котором были выгравированы пугающие символы и узоры, а прямо посередине торчало скульптурное изображение крысы с бараньими рогами.

— Как же так, Рейнхекель? — спросил Матиас. Как же целая община умудрилась пасть настолько низко, чтобы начать поклоняться подобным чудовищам?

Бургомистр подошел к Тульманну, глядя на него сверху вниз.

— У Вирмватера долгая и насыщенная история, — начал он, — ты и сам с ней частично ознакомился по книгам, которые я позволил тебе прочесть, но в них содержался не весь рассказ. О нет, далеко не весь. Ты не читал еще о том, что творилось, когда в Империи вспыхнула гражданская война, когда имперские короны венчали головы дворян из Альтдорфа, и Мариенбурга, и Мидденхейма сразу. В те дни нам приходилось бояться не орочьих набегов и не волков, а своих же собратьев-людей. Роты солдат приходили в Вирмватер и забирали все, что им требовалось, а все остальное сжигали. И их ничуть не волновало, что на них были мундиры Рейкланда и альтдорфского императора. Они приходили с мечами и копьями и забирали еду, чтобы набить себе брюхо, одеяла, чтобы укрыть коней, и кожи на подметки. Год за годом город разоряли, и людям приходилось долгие месяцы пахать в полях лишь для того, чтобы потом голодать зимой. Крики о помощи оставались без ответа, и никто не мог сопротивляться солдатам. Барон, взимавший подати с нашего города, отсиживался за стенами своего замка, предпочитая игнорировать наше положение до тех пор, пока у нас оставалось чем заплатить и ему. И люди обратились к богам, умоляя их о снисхождении.

Рейнхекель обернулся и указал на зубастого идола на алтаре.

— И один из богов ответил на мольбы моих предков, охотник на ведьм. Рогатая прислала своих святых детей, чтобы те одолели грабителей, избавили наш город от голода и страданий и прогнали отсюда порченых тиранов из порченой страны. Все, что он попросил от горожан, — преданность и подать, чтобы кормить святых детей его. Вирмватер и раньше обеспечивал и то и другое и никогда не получал ничего в ответ. Но Рогатая — не барон и не твой жалкий Зигмар. Она не обещает — она делает. Рогатая защищает нас и от орков, и от волков, и от тех людей, кто по глупости своей полагает нас легкой добычей. Рогатая никогда не нарушала нашего уговора.

— И за все это вы заплатили своими душами, — закончил за него Магиас. — Душами и человеческим обликом.