Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

— Что станем делать? — спросил Беккер. Трубку свою он так и не раскурил. — Отворить ему кровь ещё раз?

— Решать вам, Людвиг Карлович. Я сказал, что вижу. Спросите моего мнения, скажу и его.

— Спрашиваю.

— Кровь больше не пускать. Он с потом потерял воды больше, чем выпил за эти дни. Ещё один ланцет, и сердце не выдержит.

Беккер хмыкнул и кивнул.

— Продолжайте.

Дальше я говорил, а хозяйка повторяла за мной шёпотом, загибая пальцы, и Беккер всякий раз кивал.

— Ставни держать как есть, а свечу не гасить ни днём, ни ночью. Ставьте её так, чтобы по углам тени не ходили, в темноте ему из каждого угла крысы полезут. В комнате не шуметь, дверью не хлопать.

— Свечу не гасить… не хлопать… — повторяла она.

— Поить тёплой водой: на кружку — щепоть соли и ложка сахару. По ложке, часто, как глотает, чтобы за день вышел весь кувшин. Уснёт, не будить и в рот не лить, захлебнётся. Проснётся, поить снова.

— По ложке… весь кувшин…

— Полотенца с рук снимите, он себе кисти перетрёт. Привяжите его простынёй через грудь мягко, чтобы мог повернуться. На лоб мокрое полотенце. И говорите с ним тихо. Зовите по имени и сказывайте, где он и какой нынче день, хоть по сто раз.

— А крысы? — спросила она. — Он же их видит.

— Пусть видит. Спорить с ним не надо. Скажите, что выгнали.

— А сон? — спросил Беккер. — Пятые сутки он не спит, так и сгореть недолго.

— Сон ему нужен прежде всего. Чем его дать и сколько, решайте сами.

— Боитесь, что скажут? — прищурился Беккер.

— Знаю, что скажут.

Беккер щёлкнул замком саквояжа и достал склянку.

— Лауданум. Двадцать пять капель сейчас, через час, ежели не уснёт, ещё пятнадцать. Возражаете?

— Нет.

Капли Беккер отсчитывал в ложку сам, шевеля губами, голову Зотову держала жена, и я к ложке не притронулся. Потом Беккер записал всё в журнал, проставил число и час, и квартальный, вытянув шею, следил за его пером.

Уснул Зотов после второй ложки, ближе к вечеру. Сперва он ещё бормотал про крыс и про старика в углу, потом пальцы его перестали щипать одеяло, и он задышал глубоко и ровно, с присвистом. Звук этот мне не понравился, и я велел жене повернуть мужа на бок. Только тогда я впервые за день сел.

— Сколько он проспит? — спросил Беккер.

— Сутки, а то и больше. Проснётся в уме, ежели всё пойдёт как надо.

Часов в доме не было, и считать мужнино дыхание я научил жену по молитве.

— Пока читаете «Отче наш», он должен вдохнуть раз пять, а то и шесть. Ежели три раза или меньше, трясите его, лейте на лицо воду и шлите в слободу за лекарем.

— Пять, — повторила она, шевеля губами. — А то и шесть…

Уже на улице Беккер раскуривал трубку и молчал. Потом сказал, глядя в переулок, что будет заходить к Зотову утром и вечером, а во вторник придёт затемно, и вдруг протянул мне руку.

Мне оставалось ждать. Каждую каплю Беккер записал в журнал своей рукой, квартальный видел каждую ложку, и теперь Зотову надо было проспать сутки.

На Казанскую мы всей семьёй стояли обедню у Калужских ворот, где этот праздник престольный. От ворот до паперти мать вела меня под руку так, чтобы видели все знакомые, которых в тот день набралось чуть не пол-Замоскворечья. На паперти мне кланялись через головы, и одна старушка, протиснувшись поближе, спросила у матери громким шёпотом, тот ли это сын, что был у Бонапарта.

— Тот, — сказала мать на всю паперть. — Только у Бонапарта он не остался.

После обедни я отстал от своих вместе с Варенькой, и мы пошли домой садами, через переулки. Яблонь за заборами тут было много, и под одной, свесившей ветки на улицу, Варенька остановилась.

— Ты маленький на нашу яблоню полез, — улыбнулась она. — За последним яблоком, под самую макушку. И сорвался. Руку сломал, вот эту. — Она тронула моё левое запястье. — А отцу сказал, что упал с крыльца, чтобы он яблоню не срубил.

Я этого не помнил. Бугорок на левом запястье, какой оставляет на кости давний перелом, я нащупал у себя ещё в первую петербургскую осень и не знал, где Михайло его заработал. Теперь узнал и дал ей договорить.

— Он бы и не срубил, — сказала Варенька. — Он тогда сразу всё понял. Неделю с тобой не разговаривал. Потом яблоню подпёр рогатиной. Она и сейчас на рогатине стоит, погляди дома.

Мы пошли дальше, и до самого переулка Варенька не проронила ни слова.

— Про дом я и не думаю, Миша, — сказала она наконец. — Львов дядю любил, каждое воскресенье к нему ездил, в шашки с ним играл. А теперь выходит, что дядя его был сумасшедший, и все соседи кивают и вздыхают. Он по ночам не спит.

— А ты?

— А я гляжу, как он не спит. — Она невесело усмехнулась. — Ты мне зимой писал, что дело наше выигрышное и что объяснишь почему при встрече. Вот и встретились.

— Сумасшествие разом не приходит, Варенька. У него свой ход, и люди замечают его загодя: кто за год, кто за два. А ваш дядя за неделю до смерти обыгрывал Львова в шашки, ты сама так сказала.

— Обыгрывал. — Варенька вдруг улыбнулась. — Муж из-за этого злился. А если Зотов проснётся и опять скажет, что дядя был не в себе?

— Тогда мы проиграем честно.

Варенька взглянула на меня сбоку, отцовским прищуром.

— Львов вчера сказал, что ты именно так и ответишь.

Дома за обедом прибежал мальчишка с Покровки, весь в пыли, и доложил мне, что барин спит. Просыпался раз, воды попил с ложки и опять заснул, а дышит ровно, хозяйка по молитве считала. Немецкий доктор утром был и вечером опять придёт.

Мать увидела, как у меня опустились плечи, и ничего не спросила. Только подложила мне ещё пирога.

— Что Беккер? — спросил отец через стол.

— Ворчал, батюшка. Потом руку подал.

— Это он тебе честь оказал. — Отец отломил хлеба. — Мне он за двадцать лет руки ни разу не подал. Завтра опять к нему?

— К Зотову. Нынче же, на ночь.

— Ну ступай. Матери только скажи, куда едешь. Она вчера полночи у окна простояла.

Первый разговор с Зотовым в здравом уме должен был вести я, при Беккере и его журнале, и ради этого я готов был просидеть у его постели хоть две ночи.

Ночь я просидел у Зотовых на лавке у печи. Беккер пришёл затемно, как и обещал, сел у постели на табурет, раскрыл журнал и молча кивнул мне.

Зотов спал на боку, подложив ладонь под щёку, и дышал тихо и мерно. Простыню с него хозяйка сняла ещё с вечера. Пот высох, руки лежали смирно, и, когда я взял его запястье, пульс оказался девяносто с небольшим.

Проснулся он, когда за ставнями засерело, и я подался вперёд. Сперва Зотов глядел в потолок, потом повернул голову, увидел жену и спросил, отчего она нечёсаная.

— Слышите меня? — спросил я.

— Слышу. — Голос у него был слабый и сиплый. — А вы кто?

— Лекарь. Как вас зовут?

— Зотов… Корней Демидов сын. — Он нахмурился. — Что это вы меня спрашиваете, как на допросе?

— Где вы сейчас?

— Дома у себя, где ж ещё. — Он перевёл глаза на Беккера, на журнал у того на коленях, и лицо его вытянулось. — А какой нынче день?

— Вторник. Девятое июля.

— Девятое… — Он попытался сесть, и Беккер придержал его за плечо. — Последнее, что помню, воскресенье. Это что же, неделя прошла?

Беккер обмакнул перо и стал писать, а я заглянул ему через плечо. «Девятого июля, поутру. Себя, место и жену признаёт. В уме. Дней горячки не помнит».

— Резали меня? — спросил Зотов, увидев повязки у себя на локтях.

— Цирюльник, Корнеюшка, — всхлипнула жена. — Два раза. А потом лекари пришли и резать не велели.

Он перевёл взгляд со своих рук на меня, и я увидел, как у него дёрнулся кадык.

— Вы ведь не здешний, — проговорил он. — Я догадываюсь, кто вы. Салтыков, да?

— Он самый.

— Тот, что станет меня в суде спрашивать.

— Тот, из-за кого вас больше не режут.

— Зачем? — Он приподнялся на локте. — Я ж против вашей сестры показывал.

— Затем, что я лекарь.