Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

Всякий, кто слышит такого больного, решит, что он повредился умом. Только разум у него, насколько я мог судить, цел, и понимает он всё.

— А священника при нём видели? — спросил я Зотова.

— Отец Никифор в ту же ночь пришёл исповедовать, а я в сенях дожидался. — Зотов наморщил лоб. — Сказать старик ничего не мог, только плакал. А «Отче наш» они с батюшкой вдвоём прочли, громко, и он ни слова не сбился. Я ещё подивился тогда.

— У Геснера описано такое, — сказал вдруг Беккер. — Немецкий врач лет тридцать с лишним тому назад писал. Он называл это забвением слов. Больной молитвы читает, какие с детства помнит, а воды попросить не может, и разум при нём.

— Завтра это надо сказать суду, Людвиг Карлович. Вашими словами, не моими.

— Скажу, — буркнул Беккер и снова уткнулся в журнал.

— Сколько он прожил после удара? — спросил я.

— Неделю. Второй удар его и прибрал.

— А до того вы его видели?

— Ни разу. — Зотов отвёл глаза. — Он лекарей не жаловал, сам себя травами лечил.

— Как же вы на суде оказались его лекарем?

— Пришёл ко мне их стряпчий осенью, с моими расписками в руке. Скупил их по лавкам, рублей на триста. Говорит: подпишите, Корней Демидыч, что старик последний год был не в себе, вы ж его лечили. Я говорю: один раз видел. А он мне: кто проверит? Других лекарей у него не было. — Зотов закрыл глаза. — Обещал расписки порвать. Я и подписал, и в суде повторил, что велели. Я ведь вроде и не врал… Он и правда заговаривался.

— Путал слова он неделю, после удара, — сказал я. — А духовную писал зимой, у нотариуса, за полгода до того. Вы лекарь, Корней Демидыч. Понимаете разницу?

Зотов долго молчал.

— Понимаю, — он опустил взгляд. — Потому и пил.

— Завтра в суде вас спросят. Скажете то, что сказали мне?

— А расписки?

— Долги ваши останутся при вас. — Я встал. — Ничего другого обещать не стану, иначе завтра скажут, что я вас купил. Скажете правду, и всё.

Жена его у печи заплакала в фартук, и я отвернулся. Зотов открыл глаза и уставился на Беккера, который всё это время писал.

— Пишите, господин лекарь, — сказал он. — Скажу.

Против присяги, которую Зотов дал за расписки, у меня теперь было его слово, записанное рукой управы при полиции. Хватит ли этого суду, мне предстояло узнать завтра.

Домой я вернулся к обеду и проспал до вечера. Вечером мы снова собрались в отцовском кабинете.

Рассказывал я коротко, и про удар, и про долги. Львов слушал, не перебивая, и только когда я дошёл до молитвы, отвернулся к окну.

— Стало быть, дядя понимал всё, — сказал он, не оборачиваясь. — До самого конца.

— Понимал.

Варенька подошла к мужу и встала рядом, ничего не говоря.

— А ежели Зотов завтра отопрётся? — спросил отец. — Пьяница слово держит до первой рюмки.

— Вина ему до суда никто не поднесёт, батюшка. У ворот стоит караульный пристава, и Беккер вечером к нему заглянет.

— Ишь, — хмыкнул Павел. — Теперь его полиция бережёт.

Отец достал из-за обшлага письмо и положил передо мной на зелёное сукно.

— От Андрея. Вчерашней почтой пришло. Сам он быть не может, в департаменте у них ревизия до августа, отпусков никому не дают.

Писал Андрей коротко и по пунктам, как всегда. Сестре кланялся, а дальше шло дело. Шурина ответчика двоюродные отведут от свидетельства, и закон будет на их стороне, а потому лекарское пусть говорит в суде человек посторонний. Решение уездного суда обжалуют в Палату, а оттуда в Сенат, так что всякую бумагу надо подавать так, чтобы она устояла и там.

— Андрей как есть, — хмыкнул Павел. — Нас не дождался, а уже всё рассудил.

Выходило, что отцовский наказ «вы трое сообща» Андрей исполнял и из Петербурга, по почте.

— Бумаги дядины при вас? — спросил я Львова. — Всё, что он писал и подписывал последние два года?

— Всё до последней расписки, как вы велели. — Львов принёс из прихожей окованный сундучок и поставил его на зелёное сукно. — Письма и расписки я вашему брату Андрею Алексеевичу отсылал, а книгу держал при себе, она конторская. Разбирал её, да я ж не знаю, что искать.

— Счётную книгу. Ерёмин показывал, что ваш дядя весь год путал счета. Поглядим, кто их путал.

Сидели мы над ней до полуночи при двух свечах, и отец не уходил, хотя в купеческих счетах не понимал ничего. Дядину руку Львов узнал сразу, крупную, с нажимом, и показал мне её под итогами, рядом с мелкими записями приказчика. В марте приказчик Ерёмин вписал сорок рублей лишку за кожи, и старик зачеркнул его итог и поставил свой, верный, с подписью. В апреле то же самое, на двадцать два рубля.

— Ерёмин сам показывал, что дядя путал счета, — медленно проговорил Львов, глядя на зачёркнутые цифры.

— Путал их не дядя, — сказал я и заложил страницу лентой, которую Варенька молча отколола от своего чепца. — Подстроено всё. Завтра двоюродные предложат вам мировую, когда увидят, что проигрывают. Не подписывайте.

— Помню, — кивнул Львов. — Так и поступим. Спасибо, Михайло Алексеевич.

Около полуночи в кабинет заглянула мать, поглядела на нас и на сундучок и ушла, ничего не сказав. Через минуту я увидел, как под её дверью затеплился огонёк лампады.

Листы отца и Павла я дочитал уже за полночь. Двое прихожан поминали в них о том, что на Крещение покойный заказывал молебен и торговался с отцом Никифором о вкладе на колокол. А про соседа там стояло, что старик не узнал его у ворот в сумерках, и по другим листам выходило, что левым глазом покойный с весны видел худо.

Уличать свидетелей двоюродных при всём суде мне было ни к чему. Каждому из них довольно было ответить на правильный вопрос.

Судились мы на другой день в присутственных местах на Красной площади, в старом доме у Воскресенских ворот, где при императрице Елизавете Петровне открывали Московский университет. В присутствие пускали только тяжущихся со стряпчими и свидетелей, и Варенька с Павлом остались ждать у кареты. Отца, которого здесь знал каждый секретарь, пропустили со мной молча.

— Боишься? — тихо спросил отец, усаживаясь.

— Нет, батюшка. Считаю.

— Чего считаешь?

— Вопросы. Чтобы ни одного лишнего.

Отец хмыкнул и больше ни о чём не спрашивал.

Под портретом государя сидел судья в мундире с потёртыми обшлагами, а по бокам от него двое заседателей. Посреди стола стояло зерцало, трёхгранная призма с петровскими указами о правосудии. Двоюродные расположились напротив нас, и Кудрявцевых я увидел впервые. Оба были плотные, в новых сюртуках, и старший всё время крутил на пальце перстень.

Бывает такое, что видишь человека, и он сразу вызывает неприязнь. Это был тот самый случай. От одного взгляда на Кудрявцевых я почувствовал отвращение.

Стряпчий их раскладывал бумаги, ни на кого не глядя.

Зотова Беккер привёз в своей карете, шагом, а в присутствие его ввёл квартальный. Был Зотов в старом костюме, серый лицом, с запавшими глазами. Беккер сел рядом с ним, положив журнал на колени, и я заметил, как старший Кудрявцев перестал крутить перстень.

Секретарь прочёл прошение заявителей, и я узнал в нём всё, что слышал от Павла у заставы. Свидетель их, лекарь Зотов, в ночь на третье число лишился ума и буйствовал, о чём есть рапорт полиции, а посему просят показание его, данное прежде под присягой, прочесть как есть и допроса ему не чинить.

— Что ответчик скажет против прошения? — спросил судья, не поднимая глаз.

Львов встал, как мы и уговаривались накануне.

— Ответчик просит суд выслушать лекаря Салтыкова, сведущего в лекарском деле.

Судья поднял глаза и разглядывал меня поверх очков так долго, что заседатель слева кашлянул.

— Салтыков… Тот самый, что у Бонапарта был?

— Тот самый, ваше высокоблагородие. Лекарь, состою при главном инспекторе медицинской части армии.

— Отвожу! — вскочил стряпчий. — Он ответчику шурин!

— Отвод правильный, — сказал я, прежде чем судья успел ответить. — Свидетелем по делу родни я быть не могу. Оттого и прошу суд спросить инспектора врачебной управы, он свидетельствовал больного при полиции.