Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

В церковь отца Онисима я приехал первым, как полагается жениху, с отцом и матерью. Мешочек с крысиными копейками, рубль сорок медью от нарвской роты, оттягивал мне карман фунта на три с половиной, и мать всю дорогу просила переложить его хоть к отцу. Венчаться с этими копейками я обещал солдатам ещё в Нарве и из кармана их не вынул.

Поглядеть на свадьбу лекаря с крестом у паперти собрались и соседи, и чужие люди. Жадовский, вписанный у священника запасным поручителем невесты, уже рассказывал кому-то у входа, как я выходил из крепости. Андрей вбежал последним, с той же папкой, и молча кивнул мне. Лист был у князя.

Ждать невесту пришлось с четверть часа, и я всё поглядывал на двери, пока отец не толкнул меня локтем.

— Привыкай, — буркнул он. — Жён всю жизнь ждут.

Невесту привёз барон, в старом полковничьем мундире и при орденах, и плакать он начал ещё на паперти. С козел рядом с кучером Бутурлиных слез Егорыч и, проходя мимо меня, доложил вполголоса.

— Насилу уговорил, барин. Кучер упёрся, грех, говорит, на Фрола коней гонять. А я ему говорю, кони нынче святые, окроплённые, им сам Бог велел молодых везти.

Перед невестой шёл Николенька с иконой, держа её обеими руками и затаив дыхание, а следом Дарья Гавриловна с тётушками и Митя. Настя шла в белом, под фатой, и смотрела на меня одного, а в ушах у неё блестели наши фамильные жемчужные серьги, подарок со сговора. Мать, увидев их, схватила меня за рукав.

На пороге храма барон взял руку дочери и вложил её в мою, а отпустил не сразу.

— Держи, Михайло, — сказал он сипло. — Я её всю жизнь за руку держал, теперь твой черёд. Уронишь, голову сниму.

Обручали нас в притворе, кольцами, а после отец Онисим повёл нас на середину храма, к аналою. Полотенце Агафьи, с красными петухами по краю, я вёз за пазухой, а расстелила его у аналоя Евпраксия Ильинична, старшая из тётушек, отстранив дьякона клюкой.

Ступить на него первым Настя велела мне в записке накануне. Про записку я забыл и по старой привычке пропустил даму вперёд. Настя ступила на полотенце и тут же обернулась ко мне.

— Я же вам писала! — шепнула она.

— Ну, батюшка мой, головой в доме будет она, — на всю церковь объявила старшая тётушка.

У певчих кто-то фыркнул, барон затрясся от смеха пополам со слезами, а отец Онисим так поглядел на тётушку, что та перекрестилась. Спорить с приметой я не стал. С Настей тоже.

— Михаил, добровольно ли, без принуждения и с твердым намерением ты берешь себе в жёны Анастасию, которую видишь здесь перед собой? — спросил священник.

— Да, честный отче.

— Не обещался ли иной невесте?

— Не обещался, честный отче.

Те же вопросы священник задал Насте, только про иного мужа.

— Не обещалась, честный отче, — ответила Настя звонко, на всю церковь.

У Дарьи Гавриловны задрожал платок. Венец надо мной держал Андрей, над Настей Сергей, и руки у Андрея, привыкшие к перу и папкам, ни разу не дрогнули.

Священник соединил нам руки и повёл вокруг аналоя, и хор грянул «Исаие, ликуй». Это традиционное обращение к святому, пророку. Об этом я уже знал.

Сергей подпевал ему одними губами, а барон за моей спиной плакал уже в голос. А отец стоял навытяжку, как в строю, и, когда я оглянулся, сердито утёр глаза обшлагом мундира.

У колонны, ближе к выходу, стоял Вышеславцев. Держался он прямо, со шляпой у груди, только лицо у него было серое, и даже от аналоя мне было видно, что ночью он не спал.

Барон его тоже увидел и шагнул было к колонне, только мой отец молча взял его за локоть.

Дарья Гавриловна на паперти поцеловала дочь, а мне сказала всего два слова, «Не обидьте», и пошла к карете, прямая, как всегда.

Вышеславцев дождался, пока она отойдёт, и остановился передо мной.

— Поздравляю, господин Салтыков. На этот раз не заранее. — Он перевёл глаза на Настю. — Жену берегите. Сердце у неё, говорят, доброе.

Тем же голосом он советовал мне на лестнице Комитета беречь барона.

— Благодарю, ваше превосходительство, — ответил я. — Вечером вас ждать?

— Барон меня звал. Как не прийти.

Поклонившись, он сошёл к своей чёрной карете.

Сергея я отвёл в сторону, когда барон усаживал Настю в карету.

— Вечером он будет у нас за столом, — сказал я тихо. — Встань у него за стулом и глаз с него не спускай.

— Хоть до утра, — ответил Сергей, и желваки у него заходили.

Удара от Вышеславцева я ждал весь день. Пока что он только кланялся.

В карете Настя сняла перчатку и долго разглядывала кольцо.

— Салтыкова, — сказала она, пробуя слово. — Анастасия Петровна Салтыкова. Непривычно.

— Привыкнете.

— Уже привыкла. — Она положила голову мне на плечо.

Родители мои уехали из церкви вперёд и встретили нас у ворот на Кирочной, отец с образом, мать с хлебом-солью на вышитом полотенце. Мы приложились к образу и к хлебу, а мать, шепча молитву, осыпала нас хмелем с овсом так щедро, что хмелевые шишки застряли у Насти в фате.

— Здравствуй, дочка, — сказала мать и обняла её прямо с хлебом.

Столы накрыли у меня в зале, на новом полу, и староста охтенской артели Парамон с плотниками поклонился нам от дверей.

— Пол держит, барин? — спросил он. — Плясать можно?

— Пляши, Парамон. Твоя работа.

Настя, садясь рядом, услыхала, как звякнуло у меня в кармане.

— Что это у вас весь день звенит?

— Крысиные копейки. Нарвской роте я обещал с ними венчаться.

— Тогда пусть звенят, — решила она и придвинулась ко мне.

Андрей сел по другую руку и сразу выровнял вилку по краю тарелки.

— Князь прочёл лист тулупа и побелел, — сказал он. — Комитет его поверил Вышеславцеву, а государь пожаловал тому за племянника табакерку с бриллиантами. Выходит, обманули и Комитет, и государя. Племянник сидит под караулом, а дядя нынче разъезжает по гостям. После доклада, глядишь, и дело Кирилла в Сенате пересмотрят.

— Значит, до завтрашнего полудня Вышеславцев ещё тайный советник.

— А после полудня пусть государь решает. — Андрей поправил и нож. — Ты его к столу пустишь? После всего, что он сделал с бароном?

— Звал его барон, Андрей. Выставить гостя, которого звал тесть, значит дать Вышеславцеву ровно то, чего он хочет. Скандал на свадьбе, а назавтра весь город скажет, что Бутурлины с Салтыковыми травят старика, который отдал правосудию родного племянника.

— Загнанный зверь кидается, Михайло.

— Пусть сидит у нас на глазах, — ответил я. — Так оно надёжнее.

Брат пожал плечами и спорить со мной больше не стал, только к вину так и не притронулся.

Ширяев, пристав нашей Литейной части, явился к обеду при шпаге и так мялся у порога, что барону пришлось усадить его силой. Листок с картинками Насти я оставил ему ещё вчера, после допроса тулупа.

— Первый, сударь, — сказал он мне вместо поздравления. — Листок ваш я ночью отдал на угловую будку, у Литейной, на пробу. А нынче утром там водовоза бочкой придавило. Конь у него, видать, обиделся, что в праздник запрягли, понёс да и вывернул бочку на хозяина. Будочник подумал и поставил крест у колеса, копыта у вас на листке нет. Дворник добежал до части, а пожарным коням праздников не положено, хоть Флор, хоть Лавр. Через полчаса водовоз был у вас в Мариинской, на щите, и господин Мейер сложил ему ногу. Живой.

Так в Петербурге впервые съездила за увечным скорая помощь, на пожарной паре и по картинке, которую моя жена нарисовала за одну ночь. Настя под моим взглядом покраснела до ушей.

— Копыто бы ещё, сударь, — прибавил Ширяев. — И драку. Драк по воскресеньям у нас больше, чем всего прочего.

— Два кулака, — не задумываясь, сказала Настя. — К утру нарисую.

Отец, слушавший пристава через стол, наклонился ко мне.

— Выходит, и Салтыкову лекарем быть не зазорно, — сказал он вполголоса. — Говорить о том больше не станем.

Барон поднялся с бокалом, налитым ему по моему слову на палец, и стол притих.