Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

— Не бойся, — сказал я. — Взять тебя никто не может, дело твоё закрыто. Позвали тебя свидетелем, поглядеть на одного мужика. Только подумай сперва. Вышеславцеву ты нужен, покуда молчишь. Знаешь, как он про тебя сказал? Ваш истопник, говорит, в другом ведомстве, а Красовский в земле. Красовский тот был такой же его слуга, как ты. Вот и выходит, что ты у него следующий. Скажешь правду при свидетелях, и убирать тебя станет незачем. Что записано на двух листах, того уже не спрячешь.

Долго он молчал и мял в руках веник.

— Бабу мою в деревне… — начал он.

— Бабу твою я велю посмотреть. Ты только говори.

Тулупа привели двое солдат. За девять дней в части у него, я заметил, отросла седая щетина, и стоял он, уставившись в пол.

— Звать как, сказывай ещё раз, — велел ему Ширяев.

Назвался он глухо, но чисто, по-приказчичьи, и я увидел, как Капитон, едва услышав его, попятился к стене.

— Он! — выдохнул Капитон. — Он мне серебро носил, в сером кафтане, в трактир у Сенной. Голос этот я из тыщи узнаю.

Глаза у тулупа забегали по стенам, и я понял, что попался он крепко.

— Слушай меня, — сказал ему Ширяев. — За подброшенное письмо тебе Сибирь. А за купца Тарусова и за отраву барону, дворянину, каторга. Скажешь, кто посылал, — суд это зачтёт. Не скажешь — пойдёшь один за всех.

При слове «отрава» тулуп, на моих глазах, покосился на барона, сидевшего с обеими руками на трости, и отвёл глаза.

— Деньги давал Лев Никанорович, — выговорил он наконец. — Сам, в кабинете, из стола. Велел барину капли подменить, а после склянку с запиской подложить к бумагам лекаря. — Тулуп помолчал и вдруг поднял голову. — И письмо из Франции тоже он велел, ваше благородие. Наняться к Кириллу Андреевичу велел и подсказать ему, как лекаря утопить. Кирилл Андреевич только писал да платил. А его превосходительство так мне и сказал: пусть, мол, племянник сам себе петлю свяжет.

В каморке стало тихо, и писарь перестал скрипеть пером.

Ай да Лев Никанорович!

В Комитете я думал, что Вышеславцев лишь подобрал то, что уронил племянник. Выходило иначе. Сперва он за меня поручился, а потом сам же, руками тулупа, подсказал Кириллу подбросить мне письмо из Франции, на котором племянник и сломал себе шею. Того самого Кирилла, что весной травил дядю наперстянкой, теперь судит Сенат. Меня тайный советник сделал своим должником, а от государя получил табакерку с бриллиантами.

Барон стиснул трость так, что побелели пальцы, но с лавки не встал. Слово своё он держал, и я был ему за это благодарен.

Порфирий Саввич дописал оба листа. Подписали их Ширяев, Андрей и я, Капитон поставил крест, а тулуп расписался, и рука у него оказалась бойкая, приказчичья. Один лист Андрей тут же сложил в папку и уехал к себе, другой стряпчий увёз домой. Через полчаса в часть явился чиновник в зелёном мундире, с бумагой, на которой стояли такие подписи.

Тулупа велено было передать в другое ведомство немедля, и спорить с такой бумагой приставу было не по чину.

— Берите, — сказал я чиновнику. — Только показания его уже на двух листах, и оба далеко.

Чиновник поглядел на меня, потом на Ширяева и увёл тулупа молча. Узнал Вышеславцев быстро. Только на этот раз он опоздал.

Капитона Ширяев, по моей просьбе, оставил при части, в тёплой каморке, под замком и с часовым у двери. Так ему было надёжнее, и понимал это Капитон лучше нас всех.

Завтра Вышеславцев придёт на моё венчание гостем, барон сам его позвал. Пусть приходит. Бояться теперь впору ему, потому что у Андрея в папке лежит его имя, сказанное при свидетелях. А счёты с ним мы сведём после венчания, всей семьёй.

Впервые с самой зимы я лёг спать, не думая о Сергиевской, где живёт мой главный враг.

Разбудил меня Гришка на рассвете, когда отец ещё спал. Слугу Бутурлиных отдали мне, поскольку сдружился я с ним куда больше, чем кто-либо в доме моей невесты.

И выглядел Гришка так, будто стряслось что-то непоправимое.

— Ты чего это? — протирая глаза, спросил я.

— Простите, Михайло Алексеевич, — забормотал он. — Но… Боюсь, не выйдет вам нынче пожениться.

Глава 17

— Погоди, Гриша, — сказал я и сел на постели. — Расскажи по порядку. Что стряслось?

Наверху спал отец, и Гришка, покосившись на потолок, понизил голос.

— Старуха приходила, барин. Чуть свет, к кухне. Подайте, говорит, к свадьбе. Кухарка ей хлеба вынесла, а она за хлеб бобы раскинула, на молодых. Сорок один боб, прямо по столу. Глядела она на них долго, а после и говорит, что свадьбе не бывать. Невесту у жениха уведут.

Я рассмеялся и спустил ноги на холодный пол. Кто бы мог подумать, что Гришка вломится посредь ночи из-за какого гадания на бобах.

— Уведут, говоришь? — усмехнулся я. — Так я её сам и уведу. Под венец, к полудню. Вот и передай своей старухе, коли ещё придёт.

— Не смейтесь, барин. — Гришка даже не улыбнулся. — Она и средство сказала. Чтоб не увели, невеста нынче на закате должна своей рукой обвязать красной ниткой калитку в саду. Ту, что за яблоней, в проходной двор. Через неё, говорит, лихой человек и придёт.

— А про калитку за яблоней она откуда знает? — поинтересовался я.

— Так она спрашивала, барин. Есть ли сад, да есть ли калитка, да куда выходит. Я и сказал.

— Ворожеи всегда так делают, Гриша. — Я потянулся за одеждой. — Сперва выспросят у тебя всё про дом, а после тебе же это и скажут, только страшным голосом. Никаких ниток. Гостей нынче будет полон дом, и невеста моя по задворкам бегать не станет. И Насте про бобы ни слова, слышишь?

— Как прикажете. — Он отвернулся к окну. — Только старуха и хлеба не взяла, барин. Положила его на стол и ушла.

Ворожеи, что гадала бы даром, я ещё не встречал, и над этим тоже посмеялся. Людям Вышеславцева я верил ещё меньше, чем бобам, и велел Гришке к вечеру поставить у калитки кого-нибудь из отставных солдат барона. Гришка ушёл ставить самовар, и спина у него была деревянная.

На мой смех спустился отец. Шёл он по лестнице сам, держась за перила, и правый сапог сидел у него на ноге, как полагается. Луговой шафран, выходит, своё дело сделал.

— Что за веселье спозаранку? — спросил он.

— Гришке нагадали, что невесту у меня уведут.

— Под Очаковом нам тоже нагадали, что все поляжем. — Отец сел к столу и пододвинул к себе пустую чашку. — А Пётр Кузьмич нынче дочь замуж выдаёт.

Мать спустилась следом, в чепце, и про бобы услыхала ещё с лестницы.

— Типун ей на язык, старухе этой! — Она поцеловала меня в лоб. — В такой-то день, Мишенька! Гриша, неси из моего сундука крещенскую воду, весь дом окроплю, до последнего угла.

— Окропи, Наталья Михайловна, окропи, — разрешил отец. — Только самовар сперва.

— В такой день, матушка, и бобы врут, — сказал я.

Братья приехали к восьми. Павел с порога полез обнимать мать, а Андрей остался в дверях, в мундире и с папкой под мышкой, и я понял, что за столом он не задержится.

— Ты что же, и в день моей свадьбы на службу? — спросил я.

— В день твоей свадьбы особенно. — Андрей поглядел на часы. — Еду к князю Лопухину. Я ему ночью послал записку, и князь велел быть к девяти. Завтра в полдень он докладывает государю, и лист тулупа нынче же должен лежать у него на столе. К венцу поспею, не тревожься.

— А ежели не поспеешь, венец надо мной кто станет держать?

— Поспею. — Брат поправил папку так, чтобы угол лёг ровно по локтю. — Я тебе, Михайло, за всю жизнь ни разу не опоздал.

Перед выездом отец снял с полки свой венчальный образ, тот самый, которым они с матерью благословили нас на сговоре, и поднял его над моей головой. Руки у него подрагивали, и он рассердился на них вслух.

— Третьего сына женю, а трясусь, как в первый раз. — Отец перекрестил меня образом и отдал его матери. — Ступай, Михайло. И не вздумай опоздать, сват не простит.

Восемнадцатое августа приходилось на Флора и Лавра, конский праздник. Извозчики с рассвета мыли лошадей, плели им гривы и водили к обедне под святую воду, работать на них в этот день не полагалось, и биржи, мимо которых я ехал в церковь, стояли пустые.