Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"

— Бумагу какую подписать надо? — спросил вдруг барон. — Прошение? Подпишу. Как пострадавший. Хоть кровью подпишу.

— Чернилами довольно. Завтра же и подпишете.

Терпения Вышеславцеву было не занимать, о том мне перед смертью сказал ещё Красовский. Только нынче терпеливый человек поспешил и показал нам Капитона живым и под рукой.

Неясно только, зачем он это сделал. Не по глупости же? Просто хотел позлить барона? Странно.

Ощущение, будто всё это выглядит как одна большая ловушка.

За полночь я сам отвёл барона домой, к жене.

Утром же пойду к Ширяеву.

Капитона я Вышеславцеву больше не оставлю.

Съезжий двор Литейной части, дом, где сидят полиция и пожарные, пах дёгтем и конюшней. Пожарных при каждой части держат года четыре, и у бочек с водой мне бросилась в глаза пожарная пара, уже в упряжи.

Пристав Ширяев, тот самый, что дней десять назад стерёг меня по делу о доносе, а потом по приказу Комитета сам и арестовал тулупа, принял нас с Андреем в своей каморке. Под глазами у него висели всё те же тяжёлые мешки. Брат мой, как всегда, пришёл с папкой под мышкой.

Рассказывал я по порядку, чтобы пристав ничего не перепутал.

— Вчера барон Бутурлин узнал в лакее у Вышеславцева своего прежнего истопника Капитона, — начал я. — В мае прошлого года этот Капитон подменил барону склянку с сердечным лекарством, и барон чуть не умер. Мы его тогда поймали, а осенью дело забрали в чужое ведомство, и Капитон пропал. Теперь он служит у Вышеславцева. Значит, Вышеславцев его и прятал.

Ширяев присвистнул и промолчал.

— Это первое, — продолжал я. — Деньги Капитону за отраву носил человек в сером кафтане, сухой, лет пятидесяти, и говорил он чисто, как приказчик из хорошей лавки. Так его Капитон сам описал. Встречались они в трактире у Сенной. А тулуп, которого вы держите за подброшенное мне письмо, весной бегал с докладами на Сергиевскую, к тому же Вышеславцеву. У той же Сенной он дал пропойце Мокею целковый и порошок, чтобы отравить купца Тарусова. Повадка у них одна, и хозяин один. Я думаю, серый и тулуп один и тот же человек.

— Тулупу моему за пятьдесят, это верно, — пробормотал Ширяев. — И говорит он чисто, по-приказчичьи, хоть с виду мужик. Только борода у него была лопатой.

— Бороду можно отпустить, а можно и сбрить. Сбрил же он её, когда нёс мне письмо под видом поляка.

Андрей открыл папку.

— Я поднял бумаги, — сказал он. — Дело Капитона в том ведомстве закрыли ещё весной, тихо, а самого отпустили на все четыре стороны. Взять его просто так нельзя, и в часть его теперь не потащишь.

— А свидетелем позвать можно? — спросил я.

Брат подумал, постукивая пальцем по папке.

— Можно. По делу тулупа. Пусть посмотрит на него и скажет, тот или не тот.

Пристав покосился на дверь и понизил голос.

— Тайный советник, сударь. В милости у государя, табакерку с бриллиантами давеча получил. Узнает, что я его лакея в часть таскаю, и меня отсюда выкинут, как кутёнка.

— Тулупа вы держите по приказу Комитета, господин Ширяев, — ответил я. — Свидетеля зовёте по закону. А барон Бутурлин нынче же подаст прошение как пострадавший. Выходит, за вами будут и Комитет, и закон. И ещё государь, которого в этом деле уже раз ввели в обман. Он мне сам сказал, что этого не любит.

Ширяев засопел, потом махнул рукой.

— Ладно. А где его взять, вашего Капитона?

— Завтра суббота, банный день, — сказал Андрей. — Прислуга с Сергиевской ходит в общую баню. Оттуда и позовём, при всём народе, чтоб после никто не сказал, что его взяли силой.

— А писать будем сразу на два листа, — прибавил я. — Как прошлой осенью, при Капитоне. Один лист тут же увезёт Андрей, другой возьмёт наш стряпчий, Порфирий Саввич. Капитона у нас тогда забрали, а слова его остались. Так будет и с тулупом.

Второе дело было веселее. Карету для увечных государыня велела строить при Мариинской больнице к Покрову, только мало толку от кареты, ежели о беде в больнице узнают к вечеру. Звать её, как я и писал государыне, полагалось через полицейскую часть, с нарочным, и как это будет, я тут же нарисовал Ширяеву на обороте старого протокола.

— Положим, на углу задавило человека, — сказал я. — Будочник шлёт дворника к вам в часть. Отсюда верховой скачет в Мариинскую. Карета там стоит всегда запряжённая, как вон у ваших пожарных во дворе, и при ней двое моих выпускников. Через полчаса человек в больнице, и везут его лёжа, по-людски.

— А ежели будочник грамоте не учен? — Ширяев хмыкнул в усы. — У меня таких половина.

— Для того и листок с картинками. Задавили человека, будочник ставит крест у колеса. Порезали, у ножа. Утонул, у волны, обжёгся, у огня. Листок он отдаёт дворнику, а угол дворник скажет на словах. В больнице по картинке ещё до выезда знают, что брать с собой. Под колесо берут лубки и щит, на ожог чистое полотно и холодную воду. Картинки нам нарисует моя невеста, она и карету рисовала.

Ширяев захохотал так, что в дверь заглянул писарь.

— Картинки для будочников! Дожил я… — Отсмеявшись, пристав потёр мешки под глазами. — А у нас за ночь по части то задавят, то порежут, — сказал он. — И везём на рогоже, в телеге, как дрова. Иной до лекаря и не доезжает. Давайте ваши картинки, сударь.

В моём веке карету с красным крестом звали по телефону, набрав три цифры, и приезжала она минут через десять. Здесь до этого было ещё далеко. Только начинать с чего-то надо, и пусть начнётся с будочника и картинки с колесом.

Так я положу начало скорой медицинской помощи.

Вышеславцев выставил Капитона в переднюю подавать гостям шляпы, чтобы барон увидел его своими глазами. Только похвастался он рано, и об этом я позабочусь.

Родители мои приехали в пятницу к полудню, на двух экипажах. В дормезе ехали отец с матерью, сестра моя Варенька с мужем, а следом в кибитке брат Павел с Марьей Сергеевной и детьми. К Успенью они не поспели, под Новгородом чинили мост, и мать всю дорогу боялась опоздать и к венцу.

— Мишенька! — Мать взяла моё лицо в ладони и заплакала. — Похудел-то как… А пол-то, пол какой! Сам выбирал?

— Сам, матушка. Сосна, охтенские плотники клали.

Варенька поцеловала меня в лоб, по-старшему, а муж её Львов долго тряс мне руку и всё повторял, что в суде они устояли благодаря мне, а Палата, даст бог, решит так же. Зотов, по его словам, ходил теперь ровно, а Беккер грозился написать Виллие про гороховую похлёбку.

Аннушка тем временем, едва переступив порог, разулась и поехала в чулках по моему новому полу, от двери до самого окна, и Алёшка тут же покатился за ней.

Отец вылез из дормеза последним, держась за дверцу. Правый сапог, я заметил, был у него распорот по шву, а через сени он прошёл, ступая на одну пятку.

— Ногу отсидел, — буркнул он, перехватив мой взгляд.

Распоротый сапог и пятка сказали мне больше, чем ему хотелось. Подагру отца, сколько я знал по рассказам Андрея, лечил ещё покойный Хвощинский, и узнал я её с порога. Только спорить с ним в сенях, при всей родне, было пустое дело.

Барону я послал сказать с Гришкой, и он скоро явился, пешком и с тростью, а в дверях залы остановился. Отец обернулся к нему.

— Пётр Кузьмич!

— Алексей Петрович!

Расстались старики, я помнил, в Москве меньше месяца назад, а обнялись посреди залы так, что Аннушка перестала кататься и уставилась на них.

— Старушек-то своих довёз? — спросил отец.

— Довёз! Они ещё нас с тобой переживут.

Потом отец отстранился и поглядел барону в лицо.

— Что стряслось? На тебе лица нет.

— Пустое, — отмахнулся барон и покосился на меня.

Тётушки к празднику перебрались к невесте на Литейную, подшивать подвенечное, и комнаты их у меня наверху стояли пустые. Туда я и устроил родителей с Варенькой и Львовым, а Павла с семьёй забрал Андрей, приехавший за ними к обеду.

Ужинали все у Бутурлиных. Стол по пятнице был постный, с грибными пирогами, и Дарья Гавриловна извинялась за него перед матерью, а мать перед ней за то, что опоздали к празднику. Не было за столом одного Сергея, полк его разводили по новым квартирам. Сапога отец так и не обул, и я видел, как он прячет ногу в домашней туфле под стулом.