Полная версия книги - "Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор"

— Ура! Попал! — радостно загомонили матросы, сбегаясь к добыче.

Со стороны ученых раздался вопль, приличествующий скорее безумному гимназисту. Доктор Тилезиус, забыв про чины и скользкую палубу, кубарем скатился по трапу и, растолкав матросов, бросился к распростертой птице.

— О, майн готт! Настоящий Diomedea exulans! — в экстазе запричитал немец, бережно приподнимая огромное крыло. — В Геттинген все академики есть лопнуть от зависть!

— Любой каприз ради просвещения, доктор, — лениво хмыкнул я, передавая ружье подбежавшему матросу и выпуская колечко дыма. — Пользуйтесь. Только уносите тушку побыстрее в свою каюту, пока служивые не пустили вашего «исполина» на наваристые котлеты.

А вот наши офицеры почему-то были не рады. Крузенштерн так поджал губы, что они превратились в тонкую нить, а лейтенант Головачев внезапно побледнел настолько, что слился цветом с антарктическим небом. Даже Левенштерн смотрел на меня так, словно я только что по сходной цене продал дьяволу всю их эскадру вместе с Андреевским флагом.

И чего они так? Завидуют, что ли?

Ситуация вскоре прояснилась. Ко мне подошел лейтенант Головачев и довольно мрачным тоном спросил:

— А вы не слышали английскую легенду, граф? Что, убив альбатроса, вы навлекаете страшное несчастье на судно и весь его экипаж?

Снисходительно приподняв бровь, я окинул лейтенанта самым высокомерным взглядом, на какой был способен.

— Помилуйте, сударь. Мы в каком веке живем? В просвещенном девятнадцатом, или во временах Ивана Грозного? Вы бы мне еще про русалок наплакали или про лешего в трюме. Птица летела? Летела. Мой выстрел спас честь экспедиции перед лицом науки? Очевидно. Вот если бы никто не попал, это было бы несчастье. Позор для экспедиции! Так что вместо того, чтобы поминать британские сказки, лучше поучитесь стрелять в качку, лейтенант. Глядишь, и приметы пугать перестанут.

Головачев резко отвернулся, обреченно вздохнул и уставился на горизонт. Вслух мне больше никто ничего не сказал, но по мрачным рожам некоторых офицеров я понял, что британская морская дурь пустила в их головах слишком глубокие корни.

Что ж, тем веселее будет их троллить.

Вечером в кают-компании, разговор зашел о насущном — о провизии и вечном страхе любого моряка, о цинге.

— Лимоны, без сомнения, показали себя первейшим средством, — Ратманов хмуро вертел в руках пустую кружку. — Но их осталось не так много. Не стоит ли поберечь запасы, Иван Федорович? Впереди бог весть сколько месяцев пути. Может, урезать выдачу наполовину?

— Помилуйте, лейтенант! — немедленно вскинулся доктор Тилезиус. — Если мы будем их просто хранить, они сгниют в трюм через месяц! В этой влажность лимон превращается в вонючий слизь быстрее, чем вы успеете сказать «цинга». Либо мы их едим сейчас, либо выбрасывайт за борт потом!

Слушая их ожесточенную перепалку, Горнер задумчиво потер лоб.

— Я читал в отчетах Винтера, — произнес он, — что на Огненной Земле растет дерево, кора которого обладает чудодейственной силой против этой хвори. Дикари жуют её и не знают болезней. Но до Огненной Земли еще нужно дойти…

Я понял, что пора брать ситуацию под контроль, пока они окончательно не впали в уныние. А то еще понесет их к Огненной земле, когд аннам надо на юг.

— Господа, вы спорите о пустяках, право слово! Чтобы лимоны не портились, не нужно их прятать. Прикажите просто смазать каждый плод оливковым маслом.

Офицеры недоуменно уставились на меня.

— Оливковым маслом? — переспросил Крузенштерн.

— Именно. Тонкая жировая пленка надежно перекроет доступ воздуха к кожуре. Они пролежат в два раза дольше, клянусь честью. А когда мы выйдем из этих ледяных широт, — я обвел их взглядом, задерживаясь на Головачеве, — мы непременно зайдем на острова и наберем этой коры Винтера столько, что до самой Аляски хватит. Поверьте, это искупит любые… — я сделал паузу, — … неудачные приметы.

В тот раз смену курса удалось предотвратить. Но паникеры все равно не унимались. Погода вновь испортилась, на пути «Надежды» стали появляться первые льдины, поначалу редкие, но с каждым часом всё более грозные. Иван Федорович приказал немедленно удвоить вахту, а вечером собрал нас в промерзшей кают-компании.

— Как быть, господа? — глухо спросил Крузенштерн, опершись кулаками о стол. — Мы идем вслепую. Туман такой, что порой бушприта не видать.А впереди — блуждающие ледянее поля, айсберги и гроулеры. Боюсь, опасность слишком велика!

Тут мне на помощь пришла наука. Лангсдорф, кутаясь в облезлый меховой воротник, тут же подал голос:

— Капитан, мы должны обратиться к опыту великого Кука! У льда есть верный оптический признак — так называемый «ледовый отблеск». Белая громада отражает свет, и на низких облаках прямо над айсбергом или ледяным полем появляется характерное яркое свечение. Нужно просто заставить вахтенных внимательнее смотреть на горизонт!

Астроном Горнер пренебрежительно фыркнул, протирая запотевшие очки бархатной тряпочкой.

— Смотреть на отсветы облаков в сплошном тумане, Георг? Блестящая идея! — язвительно бросил он. — Пока ваш впередсмотрящий разглядит этот небесный мираж, мы уже пропорем днище. Нет, господа, доверять можно только точным приборам. Нужно наладить термометрию!

— Что вы имеете в виду, Иоганн Каспар? — нахмурился старший офицер Ратманов.

— Надо ежечасно замерять температуру забортной воды! — охотно пояснил Горнер. — Огромная масса льда неизбежно охлаждает воду вокруг себя. Как только ртутный столб резко пойдет вниз — значит, впереди смертельная преграда. Это непреложная физика, а не гадания по облакам!

— Ваша физика может стоить нам жизни! — возмутился Лангсдорф, хлопнув ладонью по столу. — В этих широтах полно слоистых течений. Ртуть упадет из-за холодного водяного ключа, мы в панике изменим курс и как раз влетим в настоящий айсберг! Глаз опытного моряка надежнее любой стекляшки!

— А глаз в тумане видит ровно на три сажени! — парировал покрасневший Горнер. — Оптические наблюдения здесь абсолютно бесполезны!

— Довольно! — властно оборвал их спор Крузенштерн, ударив кулаком по дубовой столешнице. — Не время для академических диспутов. Будем использовать оба метода. Горнер, организуйте замеры воды. Ратманов, поставьте лучших людей на марсы высматривать отблески.

Мы приняли все меры, но океан умел играть не по правилам.

Однажды ночью, сквозь густейший белесый туман мы услышали прямо по курсу ужасный, ни на что не похожий рев буруна. Крузенштерн был страшно обеспокоен. Он приказал свистать всех наверх, расставил людей буквально везде: на блиндарее, на гальюне, на шкафутах и даже на самых нижних ступенях забортных трапов, почти у самой ледяной воды.

— Слушать в оба! И смотреть по низу! — кричал в темноту капитан.

Я спросил у Ратманова, что все это значит.

— Это старый морской прием! — пояснил Макар Иванович. — Чем ниже ухо и глаз к поверхности воды, тем скорее можно увидеть белизну льда и расслышать шум прибоя. У самой воды туман всегда реже, а звук распространяется иначе!

Весь шлюп замер в напряжении. Мы безмолвно стояли на обледенелой палубе, вслушиваясь во все, что нарушало зловещую тишину полярной ночи

— Впереди затемнело! Бурун яснее! — закричал вахтенный.

— Поворот через фордевинд! — рявкнул капитан.

Шлюп нехотя повиновался. В считанных саженях от борта проплыла гигантская ледовая гора, высотой больше нашей мачты. Его изрезанные волнами бока отзывались гулким ревом на удары зыби.

Призрак «Титаника» встал в моей памяти. Ё-мае! Мы едва разошлись в темноте со смертью.

С появлением льда жизнь на корабле превратилась в медленную пытку. Мороз держался на отметке в два градуса, и к этому добавлялась сильнейшая влажность. Одежда не просыхала сутками; от чугунной пушки в моей каюте веяло таким ледяным холодом, словно в углу лежал покойник. Чтобы мы окончательно не окоченели, Крузенштерн приказал калить в камбузе пушечные ядра и разносить их по офицерским каютам — это было единственное тепло, которое мы знали.