Полная версия книги - "Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор"
Затем пришла настоящая буря! Снег несло горизонтально, забивая глаза и рот. Такелаж и паруса покрылись льдом толщиной в два дюйма; сверху постоянно падали куски льда, угрожая разбить голову любому, кто зазевается на палубе. Качка была такой, что повар не мог сварить даже жидкой похлебки — мы грызли сухари с солониной и грелись только чаем да пуншем.
Отчаяние начало просачиваться сквозь офицерскую выдержку. Однажды Головачев, чьи нервы сдали первыми, закричал, услышав шум прибоя: «Земля!». Мы бросились к борту, но увидели лишь тушу мертвого кита, о которую с грохотом разбивались волны.
— Нет здесь никакой земли! — сорвался на крик лейтенант, явно поминая моего несчастного альбатроса. — Мы не встретили ни пингвинов, ни морской травы! Ни одного признака суши! Мы погибнем за вашу гордыню, граф!
Крузенштерн зашел ко мне тем же вечером.
— Федор Иванович, — тихо сказал он. — Если через два дня мы не увидим берега, я ложусь на обратный курс. Я не имею права губить людей ради призраков.
Следующие два дня оказались натуральной пыткой. На палубе царило мертвенное молчание, прерываемое лишь жалобным скрипом обледенелых снастей да глухими, утробными вздохами океана. Мы шли вслепую, каждую секунду ожидая, что из белой пелены на нас вынырнет смертоносная ледяная стена и вспорет днище шлюпа, как консервный нож.
Время ультиматума неумолимо таяло. Крузенштерн стоял на шканцах неподвижно, как соляной столб, сжимая в побелевших пальцах подзорную трубу. Я раскуривал уже третью сигару подряд, чувствуя, как даже сквозь роскошную соболью шубу под кожу заползает липкий, первобытный страх. Головачев нервно кусал губы, Ратманов до хруста в костяшках вцепился в поручни.
Матросы, расставленные на марсах и салингах, страшно мерзли от ветра, соленых брызг и мокрой, непросыхающей одежды. Их ресницы покрылись инеем, глаза невыносимо болели и слезились от бесконечного, отчаянного вглядывания в слепящую белую пустоту. Морозные иллюзии играли с разумом: каждые полчаса кому-то мерещились то черные скалы, то полосы земли, которые при приближении таяли, оказываясь лишь издевкой — игрой теней в сгустках тумана.
Оставались считанные часы до того момента, как капитан хриплым голосом отдаст позорный приказ ложиться на обратный курс. Океан побеждал. Напряжение на палубе достигло такой точки, что казалось, ткни пальцем в мачту — и она зазвенит.
И вдруг туман дрогнул.
Резкий, хлесткий порыв западного ветра ударил в паруса, сбросив с них ледяную крошку, и на мгновение разорвал сплошную белую пелену прямо по курсу. В образовавшемся призрачном коридоре проступило что-то огромное, темное и абсолютно неподвижное.
И в ту же секунду с фор-салинга сквозь свист ветра обрушился пронзительный, почти нечеловеческий крик обмороженного впередсмотрящего:
— Берег! Прямо по носу — земля-а-а!
Глава 12
Все бросились на палубу. И действительно: солнечные лучи, наконец, прорвали свинцовую толщу туч, осветив горизонт, и мы все разом увидели землю. Ослепительно белая ледяная шапка укрывала вершины, но там, где берег обрывался к воде крутыми осыпями и скалами, зловеще чернел голый камень. И палуба буквально взорвалась криками!
— Берег! Берег!
Усталые лица матросов и офицеров разом ожили. После бесконечного плавания в туманах, среди ледяных гор, в снегу и слякоти даже эта угрюмая скала казалась нам желанной Ривьерой.
Капитана приказал кинуть лот. Ушел на дно якорь, команда спустила шлюпку. Меня все поздравляли, хлопали по плечу. Как инициатор всего предприятия, я получил право в числе первых вступить на свешеоткрытую землю. Запахнув соболью шубу, я нащупал фляжку с ромом — на месте, родимая — и спустился в лодку к Крузенштерну и нашим неугомонным академикам. Матросы дружно налегли на весла, и вскоре нос шлюпки зашуршал по гальке.
Лично меня берег просто поразил до глубины души. Не видом — запахом! Обычно от берега моря мы ожидаем ароматов морской соли и иода. А тут царило такое амбре, что сигара во рту стала единственной защитой моему тонкому аристократическому обонянию. Неудивительно: повсюду на камнях, докуда хватало глаз, разлеглись туши морских слонов — горы жира и мяса, которые лениво пошевеливались, издавали утробные вздохи, и явно никуда не уходили, когда приспичит очистить кишечник.
Но главными хозяевами этих владений были пингвины. Их были тысячи, десятки тысяч. И все наглые такие — это просто не передать словами! Птицы людей не боялись от слова «совсем» и стояли насмерть за свои интересы. Пришлось буквально продираться сквозь эту гомонящую, вонючую, и абсолютно невозмутимую толпу во фраках. А я еще и ружья не взял… Пришлось брать горлом.
— Разойдись, фрачные, барин идёт! — проорал я и отодвинул тростью особо наглого субъекта, который целился клюнуть меня в сапог. Воняла эта толпа ужасно.
Стряхнув с подошвы всё лишнее, я повернулся к капитану:
— Иван Фёдорович, я заказывал номер с видом на океан, а не на рыбный рынок. Швейцары путаются под ногами и воняют. Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!
Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. Ему явно было плевать на запахи. Он открыл новую землю! Много ли моряков могут сказать о себе такое?
Академики Тилезиус и Лангсдорф находились в состоянии, близком к помешательству. Резвились как дети, носились между камней с блокнотами, спотыкались о возмущённых пингвинов, что-то судорожно зарисовывали и записывали. Тут же потребовали добыть им «каждой твари по паре»: образцы всех животных, какие только есть. Наука требует жертв. Желательно — чужих.
Вдоволь набегавшись по берегу, ко мне подошёл Лангсдорф. Очки съехали набекрень, но на лице играла улыбочка человека, который уже мысленно потратил чужие деньги.
— Потрясающее открытие, не так ли, граф? — буквально пропел немец, потирая замёрзшие руки. — Однако смею заметить — это всего лишь остров. Каменистый, промёрзший насквозь, очень «душистый» остров. А вы, герр граф, если мне не изменять мой память, клялись свой состояние, что мы найдём великий Южный континент! Я полагайт, тысяча гиней, которые вы мне теперь должны, скрасят мои научные труды в Геттинген!
Тут я едва сигарным дымом не поперхнулся. Косарь фунтов — какому-то ботанику? Не, ну нафиг. Не сегодня.
— Рано радуетесь, герр Лангсдорф. — заявил я, выпуская клуб дыма прямо в сторону учёного. — До сего дня мы не могли достоверно полагать, что здесь вообще есть земля — никаких обычных признаков, ни водорослей, ничего. Но этот берег даёт мне железную уверенность утверждать: дальше на юге есть и другие! Совершенно невозможно, чтобы в таком пространстве воды болтался один-единственный клочок суши.
Я повернулся к Крузенштерну, перекрывая пингвиний гомон:
— Иван Фёдорович, слышите⁈ Это только предбанник! Материк там, южнее. Идём дальше. Готовьте ваш судовой журнал! И запомните — тут я обернулся к Лангсдорфу — я не проигрываю!
Утром мы снялись с якоря и пошли вдоль береговой черты, лавируя между льдинами. Суша, как мы и подозревали, оказалась островом. Крузенштерн, стоя на шканцах при полном параде, торжественно нарёк его именем императора Александра I.
Поплыли дальше. Из тумана вынырнул второй остров — и тут же достался министру коммерции графу Румянцеву. Третий — морскому министру Чичагову. И ни одного в честь графа Толстого! Нет, я не тщеславен, боже упаси. Но все равно как-то обидно.
— Иван Фёдорович, — я раскурил трубку, глядя на очередную мрачную скалу. — Вы так весь петербургский кабинет по этим камням расселите. Скоро так и до губернаторов дойдет!
Крузенштерн посмотрел искоса и, кажется, понял меня по-своему.
В один из дней, когда мы продирались сквозь этот проклятый лабиринт, пытаясь нанести на карту очередную порцию столичных чиновников, океан без всякого предупреждения едва не помножил нас на ноль.
Мы мирно сидели в кают-компании за обедом. Я как раз разливал по бокалам остатки приличного бордо как вдруг «Надежда» резко качнулась. Бросив бокалы, мы пулей выбежали наверх и замерли от величественного и одновременно жуткого зрелища. Нас затянуло в такое узкое, зажатое со всех сторон ущелье между исполинскими ледяными островами, что дышать и то казалось опасным. Проход был настолько тесен, что Крузенштерну пришлось заложить безумный финт: держать шлюп впритирку к надветренному ледяному утесу, буквально скребя по нему боком, только бы нас не швырнуло на подветренную скалу. Этот первый ледяной титан был настолько колоссален, что своей тушей подчистую украл у нас ветер, полностью перекрыв его даже для самых верхних наших парусов. Все снасти в одно мгновение полностью обезветрились и безжизненно обвисли, словно мокрые тряпки.