Полная версия книги - "Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор"

На лице Крузенштерна расплылась такая блаженная улыбка, какой я не видел у него со времён Копенгагена. Возможность избавиться от надменного камергера хотя бы на пару месяцев была для него лучшей новостью за всё плавание.

— Блестяще, Федор Иванович. Просто блестяще! — он хлопнул ладонью по столу. — Сделаем именно так.

Сразу же после этого я развил бурную деятельность. Пока матросы на палубе суетились, готовя шлюп к выходу, в каюте капитана кипела тайная работа. Сундуки Резанова, его парадные мундиры и бесконечные папки с документами были спешно и без лишнего шума переправлены на берег. Эту деликатную миссию поручили лейтенанту с «Невы» — Петру Повалишину.

— Пётр Михайлович, — напутствовал его Крузенштерн, вручая запечатанный конверт, — отвезёте это к дому губернатора вместе с вещами. Но помните: вручить конверт Николаю Петровичу вы должны только тогда, когда «Надежда» скроется за горизонтом. Ни минутой раньше. Вы меня поняли?

— Так точно, Иван Фёдорович! — едва сдерживая усмешку, отвечал лейтенант. Офицеры вслед за капитанами не слишком жаловали посла.

Перед самым отплытием я спустился на берег. У меня оставалось одно незаконченное дело. Я направился к тому самому трактиру, где всё ещё сидел на цепи тот злополучный негр, на чью долю выпало слишком много горя. Хозяин, завидев меня, не стал торговаться — мой тяжёлый взгляд и блеск золотых соверенов сделали его на редкость сговорчивым.

— Забери его, — бросил я Повалишину, указывая на освобождённого раба. — Препроводишь его на «Эбигайл» к капитану Уоткинсу. Передай американцу, что это его новый помощник для работы на помпах. И скажи, чтобы не особо притеснял бедолагу — ему и так в жизни досталось!

Когда я вернулся на борт корабля, «Надежда» уже пела на все лады — выбирали якоря, поднимали стеньги, матросы лезли на реи. Вскоре мы снялись с якоря, отсалютовали крепости, а ветер, словно обещая нам удачу надул паруса. Было немного страшно. Впервые мы так сильно отклонились от маршрута первого русского кругосветного путешествия! Теперь у меня не было уверенности в благополучном возвращении в Кронштадт — отныне ход истории был непоправимо сломлен.

Но ничего. Как говорят — двум смертям не бывать.

Глава 11

Первые дни после отплытия наш шлюп здорово смахивал на Ноев Ковчег, или, скорее даже, на бродячий цирк, но никак не на военный корабль. Ванты и ростры были щедро увешаны огромными связками зеленых и желтых бананов. Чуть ли не у каждого офицера на плече или в каюте вопил свой собственный какаду. По снастям носились проворные мартышки, купленные матросами за гроши на бразильском рынке.

— Держи шельму! Всю снасть перепутает! — со смехом кричали матросы, пытаясь поймать очередного хвостатого беглеца, пока разноцветные тропические птицы оглашали корабль таким гомоном, что порой заглушали хриплые команды боцмана.

Я вполне разделял общее настроение. Сидя в одной рубашке в шезлонге, попыхивая толстой гаванской сигарой и отхлебывая из серебряной фляжки ромс лимонным соком, я коротал время, делая ставки на все подряд.

— Ставлю пять гиней на ту макаку с красным задом! — кричал я вахтенным офицерам, наблюдая за возней на мачтах. — Она боцмана вокруг пальца обведет! Принимаете пари, лейтенант?

Головачев всегда отказывался от пари, бормоча что-то про устав, Ромберг и Левенштерн часто соглашались. Крузенштерн знал про эти шалости, но, появившись на палубе, добродушно отворачивался, пряча усмешку.

Первых полторы недели мы буквально благоденствовали. Океан ласково качал нас на своих волнах, и шлюп, подгоняемый мощным Бразильским течением и ровно дующими пассатами, буквально летел на юг. В трюмах хрюкали живые свиньи, на палубах блеяли овцы, богатейший запас цитрусовых гарантировал отсутствие цинги. На корабле царил дух абсолютной, почти одуряющей беззаботности. Матросы блаженствовали, щеголяя босиком.

— Экая благодать, братцы, — жмурился на солнце кто-то из марсовых. — Жить бы так да поживать! Как у Христа за пазухой!

Казалось, эта тропическая идиллия будет длиться вечно. Но мы-то с Крузенштерном знали, что нас ждет впереди.

— Иван Федорович, — сказал я ему вечером второго дня плавания в кают-компании, лениво тасуя колоду карт. — Южные моря, как я слышал, суровы. По-хорошему, нам надо было обшить нос дополнительной обшивкой. Льды шуток не любят.

— Надо было. Но в Дестерро, как вы знаете, не было сухого дока, граф, — нахмурился капитан. — Но мы взяли с собой добрый запас дерева!

— Значит, будем укреплять нос на ходу, — пожал я плечами. — Гоните плотника в трюм, пусть ставит распорки. Дерева не жалейте. Если что, спишем расходы на мой личный бюджет. Наши жизни дороже!

Так и поступили: корабельный плотник принялся возводить в носовом трюме мощную систему подпорок. Снизу постоянно доносился глухой стук топоров.

И расплата за всеобщую беспечность наступила точно по расписанию — на второй неделе пути, когда мы пересекли роковую сороковую параллель.

Лето выключили в один день. Словно кто-то наверху просто повернул невидимый рубильник. Резко, с пугающим свистом сменился ветер. Ласковое солнце мгновенно исчезло, раздавленное пеленой низких свинцовых туч. Океан оскалился белыми барашками. Температура рухнула до промозглых пяти градусов.

Тропическая сказка обернулась хаосом. Теплолюбивые мартышки с жалобным писком забились по щелям. Окоченевшие матросы, еще утром щеголявшие босиком, стуча зубами бросились к рундукам за смолеными куртками.

Я благоразумно вышел на палубу в роскошной собольей шубе, загруженной в сундук еще в Петербурге, и невозмутимо раскурил сигару. А вот приказчик Шемелин, выскочивший поутру на палубу в легком сюртуке, тут же обхватил себя руками, трясясь от пронизывающего холода.

— Господи Иисусе! — простонал он. — Отчего же так все переменилось, господа?

— Федя, ну ты же русский человек! — заржал я, выпуская клуб дыма. — Расстегни сюртук, вдохни морозную свежесть! А то размякли тут, в Бразилиях знойных. Готовься к Аляске!

Ратманов, уже успевший облачиться в штормовой плащ, мрачно усмехнулся:

— Да уж, привыкайте, сударь. Тут всегда так. Здесь владычествует западный ветер — он дует не переставая.

— Но отчего такая напасть? — лязгал зубами Шемелин.

— Это простая механика нашей планеты, — встрял астроном Горнер, чертя в ледяном воздухе круг. — В этих южных широтах нет ни гор, ни лесов, чтобы остановить бурю. Ветру не за что зацепиться,…

— Как и моим кредиторам в Петербурге! — весело вставил я.

— … причем ветер всегда западный. Это происходит из-за вращения нашей планеты, — продолжил швейцарец.

— Так что надевайте тулуп, господин Шемелин. Тропический бордель закрыт, добро пожаловать в ледяной ад!

Тут прибежал мой верный Ефимка. В руках он тащил мою личную макаку, которую я окрестил «Министром»

— Федор Иванович, да она же издохнет! — растерянно бормотал Ефимка, кутая дрожащую обезьянку в парусину. — Жалко животинку-то!

— Плесни Министру рома, Ефимка! — скомандовал я. — И сам выпей. Надо бы сшить для нее полный флотский мундир!

Ефимка с Архипычем засели за дело и через пару дней сварганили мартышке модный матросский мундирчик. Увидев в нем мартышку, я пришел в восторг:

— Отлично, просто отлично. Министр в нем со спины — вылитый Головачев!

Спустя две недели выматывающей качки мы подошли к Фолклендским островам. Нас встретили неприветливые, насупленные скалы и вечные клочья тумана.

— И как тут только люди живут? — брезгливо поморщился лейтенант Головачев, кутаясь в плащ. — Глазу зацепиться не за что, одна тоска.

— Прекрасное место, лейтенант! — хлопнул я его по плечу так, что тот едва не выронил подзорную трубу. — Мечта мизантропа! Если построить тут кабак и назвать его «Унылый пингвин» — отбоя от матросов не будет! А если еще подогнать девочек… Мммм!

Бросив якорь в одной из бухт у развалин старого Порт-Эгмонта, мы заметили неподалеку изрядно потрепанный британский китобойный бриг. От него даже на таком расстоянии нестерпимо несло прогорклым китовым жиром.