Полная версия книги - "Перо и штуцер (СИ) - Старый Денис"
Когда мы добрались до перегороженной телегами дороги, пришлось ещё некоторое время ожидать, пока к нам выйдет кто‑нибудь и задаст вопросы. В какой‑то момент я даже подумал раздвинуть телеги, преграждавшие путь в столицу Османской империи.
Заспанный, начинающий злиться османский офицер вышел к нам из небольшого дома. Заметив меня, он тут же подобрался, одёрнул халат и выпрямился.
— Господин, мне нужны ваши проездные документы, — обратился он ко мне.
Подобные фразы я учил основательно, так что затруднений в переводе с турецкого не возникло. Но я не стал с ним говорить — не только потому, что мог выдать свой акцент или сказать что‑то неправильное, но и потому, что вёл себя ровно так, как должен вести себя турецкий полковник по отношению к офицеру чином не старше подпоручика или десятника. Надменно и высокомерно.
Андрей Косой, лучше всех знавший турецкий язык (кроме двух сербов, бывших с нами), подал дорожные документы. Конечно же, они у нас были. Турецкому офицеру предоставлялась возможность прочесть на хорошем пергаменте подорожную самого паши — того самого, бывшего мужа трёх моих прелестниц.
В документе не указывалось имя — только распоряжение, что волей Аллаха и султана‑падишаха предъявителю этого документа разрешается въезжать повсюду и всегда, а также требовать сопровождение, ночлег и пропитание.
Турецкий офицер подобрался ещё больше, а потом прокурлыкал что‑то. Я с трудом разобрал, но сделал вывод, что он извиняется и просит не наказывать его за недолжное исполнение службы.
Я лишь вальяжно отмахнулся, но решил всё‑таки продемонстрировать своё знание турецкого.
— Быстрее! Мы опаздываем! — сказал я на языке врагов.
При этом старался не показывать лицо, с которого уже сошёл летний загар: раскусить во мне человека явно не турецкого происхождения было бы несложно. Но турок на это не обратил внимания — сам смущался и не поднимал взора, как и подобает перед высокопоставленным командиром. Такое раболепие в турецкой армии играло нам только на руку.
А потом, спокойно и размеренно, мы прошли пост, направляясь к ближайшим постройкам Второго Вечного города. Мы шли неспешно, стараясь всем своим видом показывать, что имеем право здесь находиться — на улицах Константинополя. Ведь бегущий отряд всегда вызовет больше внимания, чем тот, который мерно шагает, демонстрируя, что нисколько не враждебен этому городу.
Наш путь лежал в порт Стамбула. Раннее утро окутало город туманной дымкой — улицы были пустынны, лишь редкие прохожие встречались на пути. Они старались максимально прижаться к стенам, чтобы мы не задели их конями, и опускали глаза, боясь привлечь внимание вооружённого отряда. И мое, как командира.
— Свинья! — выкрикнул я, плёткой огрев одного замешкавшегося на дороге горожанина.
Тот отшатнулся, бормоча извинения, но я не обратил на него внимания. Не мог я обделить себя таким удовольствием — напомнить явно знатному, а может, просто богатому турку о том, кто сейчас властвует на этих улицах. Сколько раз этот тип в дорогих одеждах бил тех же славян? Ведь явно у него будут рабы из русских или поляков.
Примерно через полчаса мы вышли к порту. Лишь только некоторые из моих воинов остались у казарм янычар, чтобы, когда придет время, сделать тут жарко.
В порту людей было куда больше: суетились грузчики, перекрикивались капитаны, матросы спешно заканчивали последние приготовления. Явно готовились к отплытию сразу три корабля, один из которых я определил как линейный — огромный гигант с множеством бойниц для пушек и тремя мачтами.
Его корпус, выкрашенный в тёмно‑синий цвет, блестел свежей смолой, а паруса были аккуратно убраны. С таким «вражиной» справиться на море было бы крайне сложно — если вообще возможно — не имея в наличии достойных кораблей. Грозный красавец. Если у турок таких кораблей много, да хоть бы и два десятка, то… Я не знаю, как сражаться в Черном море.
— Косой, это твоя цель, — сказал я казаку, указывая на линейный турецкий корабль. — Ты знаешь, как поступить.
Тот лишь облизнулся, в глазах его вспыхнул опасный огонёк. Этот казак был в плену у турок, оттуда и знал турецкий. У него были свои счёты с Османской империей — и даже когда я уже принял решение, что он пригодится для моего отряда и для той операции, что я запланировал в Константинополе, он продолжал умолять меня взять его и его сотню. Все его бойцы люто ненавидели османов по личным мотивам. И были готовы на всё ради мести.
Мы приблизились к причалам. И только после этого я приказал спешиться. Скрываться было уже невозможно — мы привлекли особое внимание. Все погрузочные работы прекратились, люди, которые были в порту, казалось, даже не моргая, смотрели в нашу сторону. Уже сам факт того, что здесь находился конный отряд — элитная османская кавалерия — должен был вызывать недоумение. Да так рано, да много. Четыре сотни сипахов — это почти полк.
— Работаем! — сказал я, и голос мой прозвучал резко, как удар хлыста.
Тут же четыре десятка моих воинов, из тех, кто умел пользоваться луками, взялись за оружие. Началось истребление всех, кто только был в порту. Стрелы настигали замешкавшихся вооруженных людей. Стреляли и в безоружных. Нет тут наших союзников. Все, кто торгует с турками, ну или сами же османы — достойны смерти.
— Опасность! — скоро прокричал кто‑то из турок, и поднялся гвалт.
Кричали все, на одном из кораблей, на фрегате, что был неподалеку от линейного корабля, стали бить в рынду.
— Бах! Бах! Бах! — только после этого мы начали стрелять из винтовок.
Время пошло на минуты. По плану операции предполагалось, что более‑менее полноценный отряд — те же самые городские янычары — прибудут в порт через двадцать минут после начала нашей атаки. Казармы янычар находились недалеко, но им ещё следовало проснуться, взять оружие (а оно у янычар хранилось в арсеналах), организоваться — и только после этого отряды могли выдвигаться в порт. Но ведь у них еще и другие занятия будут, например, тушить пожар в своих казармах.
Работали, как единый механизм, никто из моих бойцов не суетился. Нервное напряжение городских боёв в Вене, полевых сражений закалило психику бойцов. Да и на фарпосте мы немало тренировались, продумывая каждый шаг, который предстояло сделать здесь, в порту Стамбула.
Не менее пятнадцати учений провели только за три последних дня перед уходом из Русского. Так что, несмотря на некоторые погрешности, каждый солдат знал свой манёвр. И сейчас десятки расходились, продолжая зачистку порта от любых посторонних.
Казаки Косого устремились к линейному кораблю — и уже через минуту бой кипел на палубе. Матросы, не ожидавшие нападения, метались между пушками, пытаясь организовать сопротивление, но казаки, вооружённые саблями и короткими копьями, теснили их к борту. И что-то тут было не так. Странные какие-то матросы, сам корабль.
— Александр, направь резерв на вон ту галеру. Её захватим, — сказал я Меньшикову, рукой указывая на одно из примерно двадцати гребных судов, которые находились в порту Стамбула.
Сам же я не переставал следить за тем, как разворачиваются события на линейном корабле. Только что удалось убедить часть команды этого огромного линкора сдаться на нашу милость — несколько матросов, бросив оружие, подняли руки. Но бой продолжался, слышались выстрелы где-то, на нижней палубе.
Вдруг со стороны дворца султана, находящегося в менее чем в километре от порты, показалось около двух сотен янычар.
— Александр, стой! — выкрикнул я, останавливая Меньшикова, который на своём коне уже поскакал к стоящему неподалёку резерву. — Резерв на янычар! Стрелков туда же!
Просчёт. Может, и не критический, но ни я, ни те, с кем я советовался при разработке операции, не предугадали, что во дворце могут быть готовые роты янычар.
— Бах! Бах! Бах! — сразу десять штуцерников разрядили винтовки.
К сожалению, многих взять с собой у меня не получалось — и то были укороченные, чтобы можно было их как‑то припрятать. Но даже эти двадцать стрелков сейчас сделали очень большое дело. Они начали истребление янычар ещё до того момента, как те оказались на расстоянии в триста шагов от ближайших моих бойцов.