Полная версия книги - "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей"
Район Тэннодзи, притаившийся ближе к окраинам, был тише. Его улочки, окружённые деревянными домами за высокими бамбуковыми заборами, тонули в тишине, нарушаемой лишь редким стуком деревянных сандалий по камням или гудком трамвая, прокатывавшегося по соседней улице. Уличные фонари отбрасывали тусклые пятна света на булыжники, освещая потёртые вывески чайных, где подавали жасминовый чай в фарфоровых чашках, и маленьких лавок, где продавали рис, сушёную рыбу и рулоны хлопковой ткани. Прохожие, в основном пожилые мужчины в соломенных шляпах и женщины в потрёпанных кимоно, спешили домой, их тени мелькали и исчезали в полумраке. Велосипедисты, звеня звонками, проносились мимо, их колёса подпрыгивали на неровных плитах, оставляя за собой лёгкое эхо, растворяющееся в вечернем воздухе.
На одной из таких тихих улиц стоял двухэтажный дом полковника Кэмпэйтай, сорокадвухлетнего офицера японской военной полиции. Дом, сложенный из тёмного дерева, с крутой черепичной крышей, выглядел скромно, но прочно, словно маленькая крепость. Узкие окна, закрытые бумажными сёдзи, слабо светились в вечернем полумраке, их мягкий свет отражался на гравийной дорожке во дворе. За бамбуковым забором росло одинокое вишнёвое дерево, его голые ветви лениво покачивались на ветру, а дорожка из мелкого гравия, аккуратно разровненная, вела от задних ворот к деревянной двери дома. Полковник, широкоплечий, с резкими чертами лица и тонким шрамом на левой щеке — следом стычки в Маньчжурии десятилетней давности, — был человеком строгим, педантичным, с непреклонной верностью Императору. Его тёмные глаза, всегда настороженные, замечали малейшее движение, малейший намёк на угрозу. Его чёрная форма Кэмпэйтай с высоким воротником и начищенными латунными пуговицами висела в кабинете на деревянной вешалке, готовая к поездке в Токио, назначенной на завтра. В углу кабинета, за тяжёлой хлопковой занавеской, стоял железный сейф, запертый массивным ключом. Внутри лежала кожаная папка с отчётами: списки подозреваемых, планы облав, детальные карты с пометками и донесения, написанные чётким мелким почерком. Эти документы были его пропуском к повышению, возможностью доложить Императорскому генеральному штабу в Токио и укрепить своё положение в Кэмпэйтай.
В доме царило спокойствие, обыденное и уютное, как в любой семье, не знающей о надвигающейся угрозе. Жена полковника, тридцатипятилетняя женщина с мягкими чертами лица и тёплой улыбкой, готовила ужин на кухне. Её тёмные волосы, аккуратно собранные в низкий пучок, блестели в свете масляной лампы, подвешенной над деревянным столом. Она резала дайкон тонкими, почти прозрачными ломтиками, её нож ритмично постукивал по деревянной доске, помешивала мисо-суп в глиняном горшке, проверяла рис, кипящий на маленькой чугунной плите. Её хлопковое кимоно, серое с узором из мелких белых цветов, слегка шелестело при каждом шаге, а фартук, повязанный поверх, был испачкан пятнами соевого соуса и масла. Она напевала тихую мелодию, её голос, мягкий, растворялся в тепле кухни, где пахло варёным рисом и свежесваренным супом. Их дочь, шестнадцати лет, сидела в гостиной за низким деревянным столом, листая учебник по литературе. Её школьная форма — тёмно-синяя юбка и белая блузка с матросским воротником — лежала аккуратно сложенной на стуле, а длинные волосы были заплетены в тугую косу, спадавшую на спину. Она хмурилась, читая, её тонкие пальцы переворачивали страницы с лёгким шорохом, иногда останавливаясь, чтобы подчеркнуть строчку карандашом или записать заметку на полях тонкой тетради. Её лицо, сосредоточенное, отражало свет лампы, а глаза, тёмные, как у отца, внимательно скользили по строчкам текста. Младший сын, десяти лет, сидел на полу в углу гостиной, играя с деревянной игрушкой — маленькой моделью паровоза, которую он катал по доскам, издавая негромкие звуки, подражая гудку и стуку колёс. Его волосы, взъерошенные, падали на лоб, а рубашка, расстёгнутая на верхней пуговице, была слегка помята. Он смеялся, когда паровоз переворачивался, и снова ставил его на доски, увлечённый своей игрой, его смех звенел тихо, как колокольчик, в уютной комнате.
В переулке напротив, за грудой деревянных ящиков, от которых пахло рыбой, притаились пятеро. Это была группа, решившая устранить полковника до того, как он передаст свои отчёты в Токио, сорвав планы Кэмпэйтай. Их лидер, тридцатилетний мужчина с худым лицом и глубоко посаженными глазами, выражавшими холодную решимость, прятал короткие волосы под чёрной кепкой. На нём была тёмная куртка рабочего, под которой скрывался пистолет Намбу, заряженный восемью патронами, с патроном в патроннике. Его движения были точными, выверенными, как у человека, привыкшего к военной дисциплине. Его команда состояла из четырёх человек, каждый из которых был выбран за свои навыки. Второй, коренастый мужчина тридцати двух лет с мозолистыми руками и шрамом на шее от старой драки, был мастером ножа — быстрым, безжалостным, способным убрать противника одним движением. Третья, двадцатисемилетняя женщина с короткими, неровно остриженными волосами, отвечала за разведку и наблюдение, её глаза замечали всё: от мельчайших деталей до малейших изменений в обстановке. Четвёртый, худощавый парень двадцати пяти лет, был взломщиком, чьи тонкие пальцы могли открыть любой замок за считанные секунды. Пятый, молчаливый тридцатипятилетний стрелок, нёс винтовку Арисака, его движения были размеренными, а глаза — холодными.
За три дня до операции группа собралась в заброшенном складе у реки Ёдо. Здание, некогда служившее хранилищем для рыболовных сетей, теперь было заброшено, его деревянные стены потемнели от сырости, а на полу валялись обломки ящиков и ржавые болты. Единственная масляная лампа, подвешенная к ржавой потолочной балке, качалась на сквозняке, отбрасывая тусклый свет на расстеленную карту Осаки, лежащую на перевёрнутом ящике. Карта, потрёпанная по краям, была исчерчена карандашными линиями: маршруты движения, точки наблюдения, пути отхода. Лидер группы, склонившись над картой, указывал пальцем на узкую улицу в Тэннодзи, где стоял дом полковника. Его палец чертил путь от реки через торговый квартал к переулку за домом.
— Входим через задний двор, — говорил он. — Взломщик, ты вскрываешь замок на воротах. Наблюдательница, ты следишь за улицей. Нож, ты убираешь любого, кто появится в переулке. Стрелок, ты остаёшься на улице, держишь переулок на прицеле на случай, если кто-то сунется. Я захожу первым и беру полковника.
Наблюдательница, сидя на корточках у ящика, поправляла чёрную кепку, скрывавшую её короткие волосы. Её бинокль, старый, с потёртым кожаным ремешком и слегка треснувшей правой линзой, лежал рядом на доске. Она провела две недели, наблюдая за домом полковника, прячась в переулках, на крышах соседних зданий и даже в заброшенной тележке у рынка. Она знала распорядок семьи лучше, чем они сами: жена выходила за продуктами в десять утра, всегда с плетёной корзиной, возвращаясь через час с овощами, рыбой и иногда связкой зелёного лука; дочь возвращалась из школы в четыре часа дня; сын играл во дворе до ужина, часто бегая за мячом или катая деревянные игрушки по гравию; полковник покидал дом в семь утра, его чёрный автомобиль с шофёром ждал у ворот, и возвращался к шести вечера, всегда с кожаной папкой под мышкой. Задний двор не охранялся, окна второго этажа были без решёток, а бумажные сёдзи легко рвались или открывались.
— Полковник спит один, в южной комнате на втором этаже, — сказала наблюдательница. — Жена — в соседней комнате, её окно выходит на сад. Дети — в двух комнатах дальше по коридору, их окна на северной стороне. Окна второго этажа открываются без шума, но половицы в коридоре могут скрипеть, особенно ближе к лестнице. Половица третья от лестницы — самая громкая.
Взломщик, сидя на ящике, крутил в руках отмычку — тонкую стальную полоску, отполированную до блеска. Его пальцы, тонкие, как у музыканта, двигались с ловкостью часовщика, привыкшего к мелкой работе.
— Замок на задних воротах — штифтовый, старый, ржавый, — сказал он почти шёпотом. — Открою за тридцать восемь секунд. Задняя дверь — простой засов, деревянный, отодвину за пять секунд, если не заест.