Полная версия книги - "Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич"
— Не смыкаться ни с кем. Зиновьев в конце концов предаст нас, а Сталин надует.
Я опасался утверждения бюрократической власти Зиновьева, это было бы самым худшим. Все перемены должны работать на оздоровление. Гроссман — Рощин (И.С. Гроссман, деятель международного и российского анархизма. — Ю.Ж.), лидер синдикалистской группы «Голос труда», поделился со мной своей озабоченностью.
— Сталин жалуется на шутов и холуёв из Коминтерна и готовится лишить их хлеба, когда скинет Зиновьева. Не боитесь ли вы, что Коммунистический интернационал от этого пострадает?
Я ответил:
— Нет ничего лучшего для Интернационала, чем лишить его куска хлеба. Рвачи уйдут в сторону, искусственные партии лопнут, это оздоровит движение…
Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать (в Ленинграде. — Ю.Ж.) на 500–600 подпольно организованных человек. Эта цифра вызывала у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придётся сравниваться численностью. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций» [206].
Предчувствия Зиновьева оправдывались.
17 июня, на следующий день после публикации в «Правде» доклада Сталина с резкими нападками на главу ИККИ, ПБ назначило открытие очередного пленума ЦК на 10 июля. С повесткой дня, включавшей три рутинных вопроса — перевыборы в советы, жилищное строительство, хлебозаготовки, а также ещё один, имевший откровенно политический характер и только косвенно связанный с Зиновьевым, — дело Лашевича.
А три недели спустя, 8 июля, за два дня до намеченного ранее начала работы пленума, ПБ скорректировало собственное решение: перенесло пленум на три дня (а 12 июля — ещё на день позже) и дополнило повестку пятым вопросом — докладом Бухарина об английской стачке, несмотря на то, что обсуждение такого рода проблем входило в компетенцию ИККИ, но никак — ЦК ВКП.
Судя по публикации в «Правде» от 26 июня, новый доклад должен был быть непременно обращён против и Троцкого, и Зиновьева. Только тогда Троцкий пошёл на открытое сближение с Зиновьевым. Не стал тратить время на обсуждение соглашения, оставшегося-таки проектом, просто подтвердил его на деле, подписав 13 июля вместе с Зиновьевым записку, адресованную ПБ, выразившую их общий протест против назначенных «в Москве собраний бюро ячеек и самих ячеек для проведения в спешном порядке резолюций по вопросам, подлежащим разрешению ЦК и ЦКК», предупреждавшей: «благодаря этим действиям секретаря Московской организации тов. Угланова ЦК будет поставлен перед фактически начатой сверху односторонней дискуссией» [207]. Тем поспешили снять с себя ответственность за все возможные последствия.
Записка не помогла. С первых же минут работа объединённого пленума ЦК и ЦКК, открывшегося 14 июля в 11 часов утра, пошла так, как и была задумана «большинством». Его представители дружно обрушились на тех, кого решено было сделать ритуальной жертвой, — на «новую оппозицию», не существовавшую ещё накануне и созданную правыми и центристами ради одного — отвлечь внимание партии, а вместе с тем и страны от задач, давно и настойчиво требовавших решения, и прежде всего экономических.
Тон задал первый докладчик, Бухарин. Хотя тема его выступления требовала дать анализ последних событий в Великобритании, Польше и Китае, оценить их с точки зрения мирового коммунистического движения, предложив дальнейшие действия для Коминтерна, а вместе с ним и ВКП, начал он говорить совершенно о другом.
«В мою задачу, — сразу же заявил Бухарин, — входит в первую очередь информировать пленум ЦК о тех разногласиях, которые были в Политбюро в связи с решением соответствующих вопросов». Ошарашив такими словами участников объединённого пленума, сознательно сбив их с толку, Бухарин продолжил в том же духе.
«Оппозиционные товарищи, — заклеймил пока ещё не названных еретиков Бухарин, — считали необходимым и нужным каждый деловой вопрос превратить в высокопринципиальный и считали допустимым и позволительным — чего никогда не было за всё существование Политбюро, — обрушиваться на большинство Политбюро на основе разногласий, которые были. Обрушиваться совершенно неслыханными обвинениями».
Таким образом Бухарин не счёл нужным сообщить, с кем, на основе чего разногласия. Просто осудил «оппозиционных товарищей» за сам факт разных мнений при обсуждении вопросов до принятия решения, а также и за сам факт несогласия с большинством, видимо, только благодаря численности и обладавшим знанием истины.
Лишь вынеся обвинение, Бухарин перешёл к собственно обвинению.
И начал с той самой проблемы, о которой не захотел говорить сам в докладе 8 июня, но которую Сталин считал наиважнейшей.
«Мне кажется, — заявил Бухарин, — что основа разногласий лежит в различном понимании вопроса о стабилизации. Политбюро в лице его большинства в кардинальном пункте оценки международного положения — в вопросе о так называемой стабилизации капитализма — имело совершенно определённое мнение… Мы считаем, что факт капиталистической стабилизации существует, что эта стабилизация имеет относительный характер и частичный характер. Из этого нужно исходить».
Повторив, но многословно, определение, данное Сталиным, докладчик тут же постарался исказить суть сказанного. «С другой стороны, — путанно проложил Бухарин, — точно также мы считаем, что последние события — в первую очередь английская стачка, а затем события в Польше, не говоря уже о революционно-национальной борьбе в Китае, что все эти события, особенно резко подчёркивают относительность капиталистической стабилизации… Это… говорит о том, что мы здесь будем иметь возможное развитие по революционному пути (выделено мной. — Ю.Ж.), что из двух перспектив — революционной и более затяжной — революционная подчёркивается при сохранении в наличности обеих этих перспектив».
Бухарин, произнося всё это, так и не смог объяснить слушателям: есть ли стабилизация, пусть и относительная, даже частичная, исключающая сама по себе возможность борьбы революционной, или её нет, и только тогда революционное движение возможно. Мало того, докладчик начал обвинять Зиновьева именно в том, что сам только что высказал: «В одном и том же докладе, в одном и том же выступлении (21 мая. — Ю.Ж.) товарищ Зиновьев развивает два мнения, из которых каждое противоречит другому… Это и есть выражение путаницы, которая существует в голове товарища Зиновьева».
Столь вызывающе грубо охарактеризовав позицию главы ИККИ, Бухарин перешёл к оценке взглядов Троцкого. Правда, по частному случаю: «Троцкий внёс предложение об ультиматуме (Генсовету. — Ю.Ж.) о том, что мы должны открыто порвать (с Англо-русским комитетом. — Ю.Ж.), если он (ультиматум. — Ю.Ж.) Генсоветом будет отклонён… Сейчас, мне кажется, можно уже говорить, что наша линия оказалась безусловно правильной и подтверждена опытом».
Обращение к событиям в Польше и Китае потребовалось Бухарину с той же целью — дискредитировать Зиновьева и Троцкого. Доказать ошибочность их оценок.
«Товарищ Зиновьев, — продолжал Бухарин, — в конце событий (переворота Пилсудского. — Ю.Ж.) выступил как самый решительный критик польской компартии, наиболее решительный из всех нас. А в первоначальной стадии товарищ Зиновьев напирал на то, чтобы в Польше не совершать болгарской ошибки, то есть нейтралитета… Нам было сделано предложение — сначала товарищем Троцким, а потом товарищем Зиновьевым — о том, что коммунистическая партия (Китая. — Ю.Ж.) должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определённое решение Политбюро, которое говорит прямо: „Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией, имеющий первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в Гоминьдане”.