Полная версия книги - "Робин Уильямс. Грустный комик, который заставил мир смеяться - Ицкофф Дэйв"
Когда Робин приехал на съемки в огромном пиджаке с большими под-плечиками, которые не давали ему поднять руки, и увидел разваливающиеся декорации городка Свитхевен, то это вызвало в нем достаточно грубую реакцию. «Представьте себе Сан-Квентин на валиуме», – скажет он позже. К тому же все это контролировалось режиссером, который никогда ранее не снимал фильмы такого масштаба, не говоря уже о мюзикле, и который совершенно не чувствовал себя обязанным помочь хоть чем-то своему главному актеру. «Олтмен любил организованный хаос, – говорил Файфер, – ему так было удобно. Это была самая настоящая неразбериха».
Практически сразу Робин и Олтмен схлестнулись из-за диалогов Попая, которые состояли из сложных фраз, полных перлов и неправильных произношений. В начальном монологе главный герой рассказывает о морском путешествии, где было «нечего есть, кроме морковки» (в оригинале nuttin’ on board t’eat but carroks – фраза с большим количеством ошибок):
«Через шесть недель поедания моркови (carroks – от англ. carrots), у меня стало такое хорошее зрение (sike – от англ. sight), что я мог видеть сквозь стены. Видеть рыбу на дне океана (oceang – от англ. ocean). После десяти недель поедания моркови (carroks – от англ. carrots), я уже видел сквозь плоть – я видел человека насквозь до костей. С качественными продуктами можно далеко зайти. Даже со зрением».
Робин произносил эти строки уголком рта, иногда с торчащей из зубов трубкой, ему нужна была свобода для импровизации, а Олтмен требовал, чтобы все было четко, как в сценарии. Файфер говорил, что у него не было четких предпочтений: «Так как мне нравились импровизации, то роман между Попаем и Олив Ойл (Шелли Дюваль) меня вполне устраивал, я представлял себе Кэтрин Хэпберн и Спенсера Трэйси в ”Ребре Адама“». Но со слов Файфера, Олтман думал, что Робин портил персонаж своими бесконечными шутками. И с этим покончили. Это был его первый фильм, и ему нужно было справиться со своей нервозностью.
«Боб сказал, я могу импровизировать шамканье – все в моих руках, – объяснял Робин. – Пару раз, когда я зашел слишком далеко, они просто убавили звук».
Когда на Мальту спускалась ночь, коллективный дух актерской и съемочной группы «Попая» подводил всех к совершению темных и примитивных поступков. Файфер, приехавший сюда в одиночку, жил в мотеле и предавался меланхолии разрушающихся отношений, которые он оставил дома.
«Я был в депрессии и выпивал, – рассказывал Файфер, – когда посреди ночи меня кто-то разбудил словами: ”Сейчас тебя придет бить Робин. Он услышал, что ты спишь с его женой Валери”».
Остолбенев от недоумения, Файфер попросил это повторить. «Он мне еще раз это сказал, а я ответил: ”Чушь!“, но мне посоветовали отсюда убраться, иначе Робин меня прибьет. Я встал и прямо в пижаме пошел по улице».
Когда Файфер вышел из комнаты, то увидел, что к нему по дороге приближается Робин – с таким видом, словно готовится вызвать его на дуэль. Файфер решил не сдавать позиции, вытянул руки и крикнул: «Робин!» Когда Робин дошаркал достаточно близко, то тоже вытянул руки и обнял его. «Мы признались друг другу в любви, так и закончился вечер, – вспоминал Файфер, смеясь. – Я знаю, под чем был я, но не знаю, что нашло на него. Он много, что мог». «Помимо того, – добавил Файфер, – я был на сто лет старше всех остальных. Поэтому говорить, что я сплю с его женой – абсолютный бред».
Под всем его самохвальстве и дурашливости «Попай» был очень нежным фильмом об истории любви к Олив Ойл, фильмом, полном эксцентричных музыкальных моментов на фоне ежедневных рутинных событий («Everything Is Food») и негабаритных парней («He’s Large»), и где главный герой – замкнутый в себе экзистенциалист, который повсюду ищет возможность создать семью.
Но потихоньку производство стало разваливаться. Отношения Файфера и Олтмена разладились после музыкального номера «I Yam What I Yam», который по сценарию должен был выглядеть как «Поющие под дождем». «Я хотел, чтобы Робин мог доминировать на экране, заявляя о себе», – рассказывал Файфер. Но когда он увидел ту унылую версию, которую отснял Олтмен, то воскликнул: «Это просто ужас! В таком виде Попай стал лишним в своей собственной песне». Файфер покинул съемочную площадку и больше не вернулся.
По окончании съемок в разгар грандиозного финала, когда Попай и Олив Ойл сражаются с огромным осьминогом, у производства закончились деньги. «Они всех подставили, – вспоминал Робин. – Как раз в этом месте крайне были нужны спецэффекты, а получилось то, что получилось!» Последние дни на Мальте все наблюдали, как Шелли Дюваль барахталась в бассейне с осьминогом без каких-либо механизмов и кричала: «Помогите!» Из-за того, что на спецэффекты не хватило денег, конец был как в «Эд Вуд».
Положение было настолько плачевное, что рассматривались абсолютно любые идеи по поводу того, как завершить съемки. Робин вспоминал: «Я подшучивал над Робертом Эвансом, который нюхал кокаин у себя же с груди, спрашивая: ”Может, мне пройтись по воде?“ Он серьезно ответил: "Да!"» В результате фильм «Попай» закончился танцем главного героя на поверхности моря под мелодию «I’m Popeye the Sailor Man».
Когда Робин летом вернулся в Штаты, то поехал домой забрать премию «Грэмми», которую он заочно получил за свой альбом «Reality… What a Concept», а также погрузиться в ожидания по поводу фильма, которые, по его ощущениям, не будут оправданы. Он все еще старался не унывать и рассказывал о «Попае» как о близком по духу. Например, в интервью Робин говорил: «Попай простой парень, хотя немного грустноват. Но он пережил много боли и вообще много пережил. Он изгой – вы бы никогда его не заметили, если бы ему не надо было проявить себя посредством своего таланта». Еще у Робина на штанах появилась пуговица, на которой было написано «Ожидай чуда».
Но уже даже на гала-премьере фильма, которая состоялась в китайском театре Манна в Голливуде и на которой присутствовал Робин в цилиндре и бутоньерке из шпината, стало ясно, что фильм не будет популярен. Зрители еле-еле разбирали исковерканные диалоги Робина, не говоря уже о непонятных диалогах других персонажей, а неуклюжий режиссерский стиль Олтмена вообще не подходил музыкальной комедии. «Люди не понимали, что с этим делать, – говорил Трэймер, пришедший на премьеру с Робином. – Это был необычный фильм, он был очень стилизованный, и люди говорили: "Я не совсем понимаю"».
Главные кинокритики после показа фильма 12 декабря 1980 года также не были уверены, что делать, восхвалять или же ругать его. Винсент Кэнби из New York Times сказал, что «Попай» был «чрезвычайно очаровательным, безмерно трогательным фильмом, преимущественно веселым и остроумным, но одновременно пафосным и безвкусным, порой безумно смешным и частенько непонятным. Короче говоря, какая-то сборная солянка». Джин Сискел из Chicago Tribune назвал фильм «высокобюджетной бомбой года, полной всякого дерьма», но Робина поздравил с тем, что «только большой артист мог вынести это», и сравнил его с «молодым Питером Селлерсом».
Фильм посмотрело большое количество зрителей, а за билеты было выручено примерно 50 миллионов долларов, что сделало его двенадцатым самым кассовым фильмом года. Но зрителей не увлекли ни «Попай», ни игра Робина, стало понятно, что этот фильм не сделает из него звезду кинематографа. Хотя со временем он и отзывался о фильме как о «красивой нежной сказке», Робин воспринял неудачу с «Попаем» как личное поражение, и то, что фильм не стал стопроцентным блокбастером, считал своей ошибкой. Ему было даже неприятно, когда название фильма выкрикивали на его стендап-шоу, хотя со временем Робин и придумал несколько реплик, чтобы отшучиваться:
«Да чтобы вы знали, в Голливуде за билет на этот фильм берут в два раза больше, чем на ”Врата рая“».
«Если посмотреть в обратной перемотке, то у фильма есть конец».
Но у Робина в то время были и более насущные проблемы, нежели размер кассовых сборов. За несколько дней до премьеры безумный фанат убил Джона Леннона, дождавшись его у дома в Нью-Йорке. Хотя они лично и не были знакомы, убийство потрясло Робина. «Когда это произошло, в Робине произошли очевидные перемены, – вспоминал Брайан Сефф. – У него началась паранойя». Однажды вечером в ту зиму, когда Робин сошел со сцены в Comedy Store, к нему подошел зритель. «Он сказал: ”Я знаю, где ты живешь, я видел, откуда ты выходил“, – вспоминал Сефф. – Я и не думал, что Робин такой мнительный. Он же подумал, что это преследователь, который собирался его убить».