Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"
Хижина старого Джила располагалась в самом центре долины, среди бескрайних равнин и ковыльных степей, переходящих в остроконечные горы, синеющие далеко на горизонте. Хотя можно было выйти и с порога увидеть влажные дубравы и чинно бродящих оленей в подлеске. Утром нередко вокруг лежали тихие озёра, заполненные мерно качающимся туманом, или высился сосновый бор, переходящий в низинах в тёмные ельники. Окружающий вид зависел от настроения самого Джила, но мне иногда казалось, что и хижина могла внести свои изменения в долину. Стоило мне однажды споткнуться об угол, сложенный из красноватого гранита, и невольно чертыхнуться по поводу твёрдости камня, как со стороны, где я стоял, луговина, поросшая яркими цветами, растворилась и передо мной уже лежали пустынные солонцы, ощетинившиеся синевато-красными солянками.
Я не могу точно описать дороги, приводящие к порогу хижины Джила, хотя много раз бывал у него в гостях и, как мне показалось, он жаловал меня своим присутствием. Иногда я попадал к нему, засыпая после трудного суетливого дня, бесцеремонно отталкивающего приходящий сон. Один раз я очнулся в долине Сентерепа после сильного мороза, когда задремал, отогреваясь у горячей батареи с кружкой душистого чая. Однажды в поисках нужных слов я потерялся среди строк, написанных собственной рукой, а когда очнулся, то оказалось, мы уже давно сидим с Джилом и он мне показывает, как из его узловатой трубки выпускать дым не колечками, а чудаковатыми фигурками.
Он давно понял мои пристрастия, поэтому мне неизменно предлагалось посидеть у дверей хижины в каком-нибудь плетёном кресле, рядом обязательно появлялся небольшой столик с хорошим янтарным вином и фруктами, а к концу нашей встречи он всегда наливал мне чашку пряного светло-зелёного чая. Мы любовались на переменчивый мир, вдыхали его запахи, наслаждались тонкими цветовыми переходами, прислушивались к шорохам, смеялись над замысловатыми брачными танцами турухтанов и журавлей, блаженствовали, окунаясь в пение птиц в ивняках, до головокружения смотрели на извивающуюся речушку. Но больше всего мне нравилось слушать Джила. Его рассказы никогда не повторялись и были бесконечны, как вереницы звёзд.
К сожалению, я не сразу стал их записывать, а когда возвращался обратно в суетный мир Земли, то многие из них покрывались пылью забвения. У меня оставался лишь лёгкий памятный привкус, который наполнял меня приятными минутами, но, сколько бы я ни пытался, я не мог восстановить нить рассказа или хотя бы его канву. И вот тогда я решил записывать сразу же после возвращения. Естественно, что многие детали терялись, но всё же я смог кое-что восстановить.
Сегодня я хотел бы показать вам несколько историй, которые произошли в долине Сентерепа, и потрясли меня, может быть, потому, что я был невольным их свидетелем. Мне почему-то кажется, что как только я расскажу их, то дорога в Сентереп для меня закроется, но соблазн поделиться услышанным и увиденным настолько велик, что я решил рискнуть. Да, будет невероятно тяжело и одиноко, если я никогда больше не окажусь в этой чудесной межзвёздной долине, но это всё мои предположения, надо надеяться на лучшее…
— Как ты сам понял… — Джил тряхнул прядью пепельных волос, выпустил из трубки пляшущего конька и, любуясь его кружевным танцем, продолжил: — …попасть в нашу долину просто, но в то же время абсолютно непонятно, какой дорогой. Некоторые думают, что это сон, и, конечно, в чём-то они правы, ведь многие попадают к нам именно после того, как уснут на вашей далёкой планете. Однако это более чем реальность, даже если вы и забыли всё, что предстало перед вами. Ощущение праздника, многоцветной теплоты и затаившиеся желания останутся с вами, и они будут более реальны, чем мы с тобой. Я и сам точно не могу сказать, как долина притягивает, выбирает и переправляет людей к нам, что у неё на уме… Смешно звучит, не правда ли, что на уме у долины Сентерепа?
— Когда попадаешь сюда, то так уже не думаешь, — пожал я плечами.
— Верно, однако трудно уложить такие мысли в земное ложе навязанных привычек и взглядов. Многие сомневаются даже в существовании нашей долины, а увиденное пытаются забыть, словно галлюцинацию или неуместный сон. И почти никто не может предположить, что посещение этого прекрасного мира обязательно скажется на его дальнейшей судьбе. И если человек с чутким сердцем, то он сможет уловить те подсказки Сентерепа, когда перед ним предстанет выбор, по какому жизненному пути идти дальше.
В это время на пеньке у тропинки, сбегающей к ручью, появилась маленькая девочка. Она сидела, опершись ручками о край пня, и хмурилась. Веснушки солнечными капельками приплясывали у неё на лице, и она пыталась их рассмотреть, смешно морща свой носик. Две косички, украшенные маленькими выцветшими бантиками, непослушными веточками торчали в разные стороны. Джил отодвинул в сторону свою трубку, улыбнулся и поднялся с лавочки, прислонённой к стене хижины.
— Здравствуйте, прекрасное дитя. — Он протянул ей руки.
— А почему мои веснушки прыгают у меня по лицу и щекочутся? Наверное, потому, что я сплю? — Она строго посмотрела на Джила.
— Нет, это потому, что ты попала в прекрасную долину Сентерепа, где сны сплетаются в сказочные истории.
— А ты кто? — не отрывая рук от пня, спросила она.
— Я старый Джил, хранитель хижины и долины. — Джил церемонно поклонился.
— А меня зовут Трисс.
— Очень странное имя.
— Правильно, так меня называют дома, а понастоящему моё имя Беатрис.
— Очень приятно, я рад, что Сентереп пригласил тебя к нам, видимо, были на то серьёзные причины. — Он ласково взял её за ручки и помог спуститься с пенька, после чего тот взвизгнул и молодым поросёнком поскакал в кусты ежевики, тут же выросшей на краю тропинки.
— Ух, ты, ежевика! — всплеснула ручками девочка. — Мне так нравится ежевика, но меня постоянно ругают, потому что я пачкаю рот ягодами и рву платье о кусты.
— О дитя моё, у нас тебя никто не будет отчитывать, а ежевику мы попросим, чтобы она спрятала свои колючки, но вымазаться в ней — это ведь так вкусно.
— Бабушка сказала бы, что ты неправильный… но ты мне нравишься.
— И это главное, — негромко рассмеялся Джил, и его льняная майка превратилась в рубашку из пушинок одуванчика, а на груди красовалась брошка из чистокровного репейника.
— Смотри, какая у тебя красивая брошка! — воскликнула Беатрис.
— Да, и очень ценная.
— Очень-очень? — переспросила девочка.
— Абсолютно точно. — Джил бережно поправил репейниковую брошь.
— А я знаю почему. — Беатрис потеребила кончик своей косички.
— И почему же? — вкрадчиво спросил Джил.
— Потому что подарена человеком, которого ты любишь!
— Мне кажется, — задумчиво проговорил Джил, — ты понравишься долине и ещё не раз мы встретимся с тобой. Ты похожа на цветок василёк, вот только не знаю почему, но, думаю, это неважно, лучше пойдём и заглянем в наше нехитрое жилище. — Старик склонился и показал рукой на дверь хижины.
Девочка церемонно шаркнула ножкой, хихикнула и перешагнула через порог.
Сумрак окутал её, ласково погладил по голове и шоколадно пахнул на неё неразумной сыростью. Девочка невольно попятилась, а Джил обратился куда-то в пространство:
— И не стыдно быть такой неприветливой? Давай просыпайся и встречай нашу гостью.
Стены хижины заскрипели, заискрились, и комната залилась мягким лунным светом, освещая многочисленные полочки с кувшинчиками, горшочками и прочими сосудами. Потолок подобрался и мягко засинел вечерним небом. Из-за полок высунулись пухлые облачка с розоватым оттенком.
— Как тут здорово! — восторженно вздохнула девочка.
— О, ты ещё не всё видела и не всё знаешь, — многозначительно проронил Джил.
— А что в этих горшочках? А в тех кастрюльках?
— В горшочках сиреневой глазури приютились несбывшиеся надежды. Они переложены мятой и розмарином, думаю, когда придёт их время, они с радостью покинут своё убежище. В маленьких глиняных сосудиках, запечатанных воском, хранятся сладкие сны. Стоит только открыть хотя бы один из них, и чудесный хоровод добрых всевозможных существ унесёт тебя в такое путешествие, что будешь помнить о них всю свою жизнь. В кастрюльках, отливающих металлом, содержатся запахи любых расцветок и размеров. А в матерчатых мешочках шебуршатся шорохи. В фарфоровых чашках закрыты звуки, правда, не все, различные крики пришлось поместить в железные чайники — когда они будут выскакивать через носик, то не так будут пугать окружающих. Сама понимаешь, выскакивая из узкого прохода, не сразу можешь развернуться во всю ширь. А вот громовые раскаты приходится прятать в чугунках. Они неуёмные и даже в тесной посуде могут громыхнуть. У меня они уже не один десяток кастрюль и кувшинов перебили. Ох и каша была тогда в хижине, долго я разбирался.