Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"
Наконец вышла к расчищенному участку. В глину были вкопаны шесть столбов с цепью, ограждая пространство, где возвышался сваренный железный крест. Он был украшен неброскими завитушками, среди которых крепился такой же эмалевый портрет юноши. Могилка была ухоженной, по краям росли неприхотливые бархатцы, в углу уже засыхали фиалки.
Она вытащила из сумки старое полотенце, смахнула пыль с крепкой скамейки, выложила на небольшой столик, стоящий тут же, нехитрую еду и мешок с конфетами, на скамейку положила большой пакет с пуховым одеялом.
— Вот, Витя, наконец пришло твоё одеяло, я ведь его заказала ещё до того события, а оно вот только что… Ох уж эти наши торгаши, никуда не торопятся, будто жизнь вечная. Да куда уж там вечная, хоть своё, отмеренное, прожить, а то… — Она присела на скамейку рядом с одеялом и заплакала.
Слёзы текли тихо по её морщинистому лицу, она вновь вспоминала, как в тот злополучный день уехал Виктор вместе с соседом Сашкой в эту треклятую Сортировку, как не вернулся вечером, а в ночь позвонили из отделения и сообщили на станцию, что нашли под переходным мостом, между рельсами, Сашку со сломанными рёбрами и продырявленным боком. Он умер в больнице к утру, но успел рассказать, как двое отморозков, только что освободившихся зэков, повстречались им на мосту. С трудом шевеля разорванными губами, смог передать, как те их задирали и неожиданно просто стали тыкать финками в беззащитное тело. Потом выбросили — сначала Виктора, а его ещё попинали, опьянённые от крови.
Виктор упал на проходящий вагон с углём, поэтому его нашли только через два дня, уже мёртвого. Эксперты сказали, что рана была не смертельная, умер от переохлаждения, в вагоне, на угле. Корчился, истекая кровью, но встать не мог, пытался кричать, но кто услышит в идущем по степи поезде. Так и умер, скорчившись. Потом глаза и рот забило угольной пылью. А Санька врезался в холодный острый щебень между проходящими вагонами, за одним из них тянулась проволока, которая разорвала ему лицо. Так и хоронили полузакрытого, почерневшего. Виктора похоронили позже. С тех пор он ей постоянно снился и жаловался, что не может согреться, что кругом сквозняки.
— Вот теперь, может, потеплее будет… — Она расстелила одеяло на могилке, достала конфеты и разложила их поверх атласа. — Твои любимые, те самые, гусиные, то есть гусиная лапка, как ты их называл. Ты, наверное, хочешь с Санькой поделиться, так ничего, тут много, я ему сама отнесу. Главное, ты согревайся, скоро вообще лето, тут жарко будет, а пока полежи под пуховым, оно ведь легче любого, а тебе и так земли столько насыпали, тяжело.
Сима снова села на скамейку, положила руки на колени и стала раскачиваться, сглатывая слёзы, ей так хотелось согреть его хотя бы раз, в последний раз, может, не там, на угле, а тут, в земле.
В степи появились весёлые птицы, запели, будто проговаривали: «Витю видел, Витю видел». Никто больше его не видел, только она и видит — всегда, как только глаза закрывает, идёт он по дороге, с сачком, радостный, и кричит, но что — не разобрать…
Она стала шептать, глядя на расстеленное одеяло:
— Хочу спросить, о чём ты кричал тогда? О чём ты кричишь сейчас, когда видишься мне? Наверное, звал меня… прости, не уберегла, не сохранила…
На неё опять нахлынула острая тоска, горло сжалось от слёз и горя, но тут она почему-то вспомнила потолок вокзала с облаками. Она подняла голову, и ей показалось, что в небе, в настоящих облаках, мелькнул облик её сына. Он улыбался ей, и две глубокие ямки проступали у него на щеках.
Будильниковый ёж
Время как-то незаметно подошло к той загадочной точке, когда нужно остановиться и подумать — подумать о жизни, о прошлом, попытаться вспомнить будущее, канувшее в старые мечты. Вот тогда меня забросило на неведомый край земли, в старый большой дом, на краю обрыва, с покосившимся крыльцом и заросшим огородом.
Тропинка, обросшая зелёным шерстистым ёжиком травы, ласково привела меня к нему и нырнула под крыльцо — видимо, там свернулась калачиком в тихой сырости и прохладе. Я прошёл через застеклённую веранду, дёрнул деревянную ручку, и дверь, неохотно скрипя и пыля, подалась на меня.
Переступить сразу порог я как-то не решался, а всё стоял и всматривался в сумрак оставленного людьми дома, пытаясь уловить хоть какой-нибудь отзвук от прошлой жизни. Но тишина, смешанная со слабым желтоватым светом, пробивающимся через мутные стёкла окон, поглотила этот корабль, он был явно на мели.
Неожиданно раздался звук до того знакомый, что я даже не понял, что он значит. Пока вдруг не осознал, что это негромкий, но чёткий перестук старых часов. Я вздохнул, слушая, как в меня втекает тихая мягкая радость, и перешагнул порог. Доски скрипнули, но уже по-доброму: вот, мол, наконец-то пришёл, и где же тебя носило?
Облупленные подоконники засыпаны невесть откуда взявшимися осенними листьями, а у печки были сложены заботливой рукой берёзовые дрова. Было немного неуютно от прохлады заброшенного дома, но где-то спрятавшиеся часы меня радовали, пытаясь приободрить.
Вскоре я их нашёл среди детских рисунков, разбросанных на столе с перебитой ножкой. Это был большой будильник с двумя железными чашками, между которыми высовывался коротыш-молоточек — наверное, когда подходило время, он шустро колотил по юбкам чашек, извлекая звонкую трель. Под такую любой сон сбежит в тазик с холодной водой.
Сам будильник лежал на боку, выставляя свои короткие хромированные ножки напоказ всему пыльному пространству. И как только я его извлёк из-под вороха бумаг, он перестал идти.
— Спасибо тебе, приятель, за столь радушный приём, — сказал я и аккуратно поставил его на подоконник.
Будильник был в синевато-серой жилетке железного корпуса, цифры были написаны корявым шрифтом, изображавшим неведомый алфавит, а ажурная одинокая стрелка коротышом свисала на цифре «пять», отражая невесёлое состояние старика, хранителя здешнего времени. Облупленные буквы на циферблате, ранее указывавшие на гордое имя завода, были похожи на пару печальных глаз старой собаки. Он мне очень понравился, и я ласково погладил его по хромированным чашкам:
— Ничего, старик, мы ещё не пропали, ещё поживём!
Он неожиданно хлопнул молоточком по своим чашкам и издал короткий звонкий «глумк».
— Вот видишь! — радостно подхватил я и сбросил свой рюкзак, стянул ботинки, вытащил стоптанные тапки из-под стола, надел их и пошёл на улицу за водой.
Целый день мне пришлось потратить на мойку комнат, стёкол, столов, на вытряхивание матрасов, нещадное колочение подушек суковатой палкой, развешивание на заборе простыней, наволочек и пододеяльников, извлечённых из комода, куда они были сложены заботливой рукой. К вечеру я собрал из кирпичей, сложенных за сараем в крапиве, небольшую летнюю печку, благо под обрывом была чудесная глина. Притащил бревно, положил его рядом с печкой, вбил сосновый кол в землю и сверху приладил большой сколоченный из досок щит. Получился одноногий стол.
Вечером я сидел рядом с разогретой печкой, на которой томилась картошка в сочной жидкости от тушёнки, с золотистым обжаренным луком. В руках я держал будильник и аккуратно обтирал его мягкой тряпицей. Затем на спинке повернул мышино-ушастый заводной ключ, и будильник с благодарностью затикал. Я поставил его на стол, немного полюбовался восторженным видом, одинокая стрелка как раз показывала на десять, и сказал:
— Теперь ты будешь моим другом, и самое удивительное, что ты будешь настоящими часами, так как показываешь только часы, неразбавленные какими-то суетливыми минутами. И, хочу тебе сказать по секрету, хотя какой уж тут секрет между друзьями, я очень горжусь тобой.
Нашу новую дружбу мы скрепили чашкой бархатного чая, сдобренного душицей, и целой миской картошки. Глубоко за полночь, когда Млечный Путь раскинулся на ночном небе во всю свою ширь, мы пошли спать. Дом нас принял как родных, доски, ранее промытые водой, умерили свой скрипучий норов и по-хозяйски глубоко вздохнули: мол, теперь ожидания позади, можно и подремать. Будильник в стенах родного дома ещё громче затикал, и я его поставил на чистую скатерть в большой комнате, а сам пошёл в комнату поменьше, где и завалился спать.