Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"

Как-то раз под вечер он возвращался с поля на своём старом газончике. Железные борта кузова гремели, машину слегка раскачивало, движок работал с перебоями. Он ехал и думал, что машину надо ставить на «капиталку», не ровён час встанет в поле, тащись потом по стерне, ищи трактор. Неожиданно он увидел, как с фермы выскочил бык-производитель. Его всегда держали в отдельном загоне, так как был он неуёмного норова и всегда кидался на людей, утробно мыча, разрывая землю копытами. Бык бежал в сторону деревни. Семён, выругавшись в сердцах, надавил на акселератор, и машина, чихнув, ринулась на перерез быку. Но тот, махнув головой, повернул в сторону соседского дома, заскочил в открытую калитку, где пробежал по подворью, пересёк его и выскочил на параллельную улицу.

— Вот бестия! — сплюнул Семён и стал разворачивать газончик. Потом его обожгла мысль: ведь это на его улицу кинулся бык, а там всегда ребятишек полно.

Он вновь поддал на газы, но в машине что-то закашляло, и она заглохла. Ругаясь, он стал поворачивать ключ, стартёр хрипло надрывался, но газон не подавал признаков жизни. Тогда Семён выскочил из машины и так же, как бык, побежал через двор на свою улицу. Когда он выскочил на неё, то увидел ужасную картину. Бык стоял перед его маленькой дочерью, рыл землю и уже не мычал, а как-то по-звериному рычал, опустив голову, касаясь земли краем кольца из его ноздрей. Перед ним стояла его Росинка, в одной руке сжимала совочек, а другую выставила вперёд, пытаясь защититься. Ребятня, прячась за заборами, кричала, чтобы она бежала, а кто был постарше, уже сидели на нём. Взрослых видно не было.

Семён так и не понял, откуда у него в руках оказалась оглобля. Он, хрипя, бежал по улице, занося у себя над головой деревяшку. Успел добежать и с силой ударил быка по спине, оглобля преломилась, бык подался в сторону, а Семён, перехватив обломок, взял его наперевес и, как копьё, воткнул быку под рёбра. Тот от неожиданности и боли резко крутанулся, в это время Семён успел схватить его за кольцо и с силой потянуть кверху. Бык обмяк и, как бульдог, засопел, задирая голову.

К Семёну уже скакал пастух, бежали женщины из подворотни. На крыльцо вышла Татьяна, кинулась к девочке, схватила её, и они быстро укрылись за забором. Когда подъехал пастух, Семён отпустил быка, пообещал, что начистит морду и ему, и его быку, пошёл в дом. На веранде Татьяна усадила Росинку на стул, нервно щупала её тельце и причитала. Семён сел рядом, взял её маленькую ручку и, улыбаясь, спросил:

— Перепугалась, Роса?

Девочка молчала и смотрела куда-то ему за плечо. Татьяна заплакала, потом кинулась к дочери, стала её трясти, приговаривая ласковые слова, но Росинка была как тряпичная кукла. Жена уже сама стала заходиться плачем, пока Семён её не одёрнул. Взял дочку на руки, прижал к себе и побежал к поселковому фельдшеру. Её маленькое тело не подавало признаков жизни, девочка запрокинула голову и даже не моргала, глаза были бездумно устремлены куда-то ввысь, в какую-то бездну. Семёна охватил страх, он бежал и вдруг снова понял, что его дом рухнул, мгновенно. Ему даже показалось, что он увидел, как разлетаются карты в разные стороны. Понимал, если что-то случится с дочкой, то он уже никогда не сможет вернуться к этой жизни, в этот раз окончательно.

Семён добежал до дома фельдшера, вскочил на крыльцо, не успел постучать в дверь, как она открылась. На пороге стояла полная женщина, в простом платье, с короткой стрижкой. Она, когда его увидела, посторонилась и показала рукой вглубь дома. Он с дочкой вошёл внутрь, и тогда фельдшер попыталась взять у него ребёнка. Но дочка напряглась и вцепилась в рубаху отца. Пришлось Семёну опуститься в старое кресло, аккуратно посадить на колени Росинку. Рядом присела врач, она обхватила голову девочки своими мягкими розоватыми пальцами, повернула к себе, посмотрела в глаза. После этого открыла шкафчик, достала какой-то пузырёк, плеснула из него на ватку и дала понюхать девочке. Та сразу закашлялась, отвернулась от неё, заплакала. Семён вздохнул. Если плачет, значит, всё будет хорошо, промелькнула у него мысль, но дочка ничего не говорила. Фельдшерица обратилась к ней, присев рядом и поглаживая волосы, но девочка вместо слов только мычала.

— Вези в район, похоже, сильный испуг, физических повреждений нет. Ничего страшного, пройдёт, — неуверенно сказала фельдшерица.

— Тогда зачем в район? — недоумевал Семён.

— Надо провериться, — смущённо ответила она и отвела глаза.

Семён вышел из дома фельдшера, крепко прижимая к себе дочку, во дворе стояла Татьяна, глаза заплаканные, и нервно крутила край передника. Он прошёл мимо, даже не посмотрев на неё, а фельдшерица уже тихо говорила жене, что, мол, ничего страшного, обойдётся.

Из района пришлось ехать в область, где грузный врач, печальный и спокойный, тихо, с ленцой говорил что-то о сильном нервном потрясении и о том, что такое очень трудно лечить, может пройти при повторном сильном переживании.

Вся жизнь теперь в семье Семёна пошла наперекосяк. Он ничего не говорил Татьяне, не мог даже обнять её, в конце концов стал сторониться. Жить они стали как чужие, каждый держал в себе свою боль, не выпуская её, но и не пытаясь помочь друг другу. Нередко сидели в разных комнатах и прислушивались к редким угуканьям или короткому мычанию дочки — так она разговаривала со своими куклами.

Через месяц Семён втянулся в жизнь, которая превратилась для него в череду серых дней, он потерял вкус ко всему, что его окружало, и лишь иногда его душа оттаивала, когда он сидел рядом с дочкой, гладил ей волосы, слушал её странные разговоры с игрушками. Однажды, выйдя за калитку во двор, он сел на лавку, а Росинка выкатила игрушечную коляску, в которой катала своих кукол. В это время из соседской подворотни выскочил мелкий пёс по кличке Свисток, тут же откуда-то появилась их собака Зинка. Видимо, сорвалась с привязи, за ней вышла Татьяна, попыталась её поймать, но Семён остановил её, увидев как собаки кувыркаются, а Росинка хохочет. Он показал на лавку, предложив жене сесть, затем приобнял её, и она затихла рядом с ним, тайком утирая слёзы.

Собаки уже не на шутку разошлись, принялись бегать друг за другом, за ними пыталась увязаться Росинка, но псы радостно на неё тявкали, шустро отбегая. Неожиданно в конце улицы взревел двигатель какого-то автомобиля. Из-за стоящего грузовичка Семёна его не было видно, но по звуку мотора можно было понять, что он набирает скорость и несётся по улице. Татьяна вскочила, взяла дочку за руку, притянула к себе, подняла, отошла за калитку. Зинка подскочила к ней, но, увидев, что Свисток перебежал улицу, кинулась за ним. В это время из-за газончика вылетел серебристый тяжёлый джип и, всё так же набирая скорость, пронёсся мимо. Семён даже не понял, что за глухой звук был, но, когда увидел, что Татьяна в испуге схватила ребёнка за голову и отвернулась, почувствовал, что опять что-то произошло. Он встал, обнял жену с дочкой, но вроде с ними ничего страшного, только Татьяну била дрожь, а дочка вдруг громко заплакала. Он оторопело повернулся в сторону улицы и вот тогда увидел сбитую Зинку, лежащую на краю дороги.

Собака норовила встать, Семён подошёл к ней, сел рядом, одной рукой стал гладить её по голове, другой пытался прощупать тело. Удар пришёлся в бок, лапы были целыми, но рёбра сломаны, собака получила сильные внутренние повреждения. Он только и успел подумать, что теперь она не жилец, как Зинка приподняла голову и посмотрела на него. В её карих глазах застыла вина, она будто говорила: прости хозяин, недосмотрела. Рядом вился Свисток, припадая на передние лапы, покусывая ей кончики ушей и поскуливая. Удивительно, но Зинка не издала ни одного звука, а лишь смотрела извиняющимся взглядом, часто вздыхала, пыталась облизать сухой нос.

Семён осторожно приподнял её, понёс во двор. Немного постояв, он решил, что лучше будет положить собаку на сеновале. Когда он туда зашёл, то услышал за собой тихие шаги жены, он повернулся и увидел, что она принесла старое пальто и старое полинялое одеяло. Семён показал головой в угол, где ещё с зимы оставалось прошлогоднее сено, туда она положила принесённые тряпки. Собаку начало потряхивать, судороги короткими волнами пробегали по телу. Семён прикрыл её одеялом, попросил жену, чтобы нагрела молока, сам остался в сарае. Сидел рядом, гладил голову собаки и вновь вспоминал Афган, первый и последний свой бой. Погибших ребят, свист пуль, дым, крики, вездесущую пыль, запах солярки, затем сумасшедшую тишину, глубокую, как адский колодец.