Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"
— Не спеши, сынок. На сегодня хватит, отработал.
Чего хватит, где отработал — не успел он спросить, как слёзы выступили на глазах.
Есть он не мог, мял хлеб в руках и вдыхал его запах, отчего кружилась голова. Потом теплая броня бэтээра, раскачивающаяся антенна, дружеское похлопывание по спине и, наконец, вокруг только родная часть.
И вот вновь рухнул его карточный дом. Он был потерян, ходил по части и чужими глазами смотрел на окружающих. После спецпроверки и санчасти его отправили в Ташкент, где через пару месяцев комиссовали, а дальше — домой.
В поезде он ощутил, что вот она, жизнь, вернулась, и новый карточный дом, теперь уже большой, с новой жизнью стал расти на глазах. Ехал и радовался каждому встречному, слушал забытую речь, наслаждался суетой вокзалов, пропахших кисловатыми запахами, подходил к редким киоскам и ларькам, останавливался в мелких кафешках и смотрел, как люди разговаривали, спорили, поглощали пищу, нередко приправляя её хорошей стопкой водовки. Иногда ему наливали, он всегда отказывался, очень боялся, что расплачется, как тогда, в части, когда ему во время обеда плеснули спирту.
Ехал, стоя в тамбуре у открытого окна, и всё не мог надышаться родным воздухом. А как вышел из автобуса на деревенской остановке, испугался, сел на лавку и задумался, непонятно почему, его стал мучить вопрос, а куда он приехал? И тут резко ощутил забытый запах тех свежих лепёшек и услышал блеянье овец. Отгоняя то ли мысли, то ли предчувствия, взял свой убогий чемоданчик и зашагал к дому. Но чувство не покидало его, что пришёл он не к себе, а в какую-то чужую деревню. Встречные, узнавая, шарахались от него, а выпивший сосед почему-то спросил, странно кося глазом:
— Снова помирать пришёл?
Дома мать, увидев его, осела, стала креститься и плакать, у него защемило в груди, он бросился к ней, попытался поднять, но у неё ноги подкосились и не держали, так он и сел рядом с ней. Гладил по морщинистому лицу, вытирал слёзы и смотрел в родные глаза. А мама только и говорила:
— Вымолила, вымолила тебя, роднулечка.
Потом он понял всё. Оказывается, полтора года назад в деревню пришёл цинк, гроб, вроде как с его телом, как раз через пару недель после того, как он попал в плен. Похоронили с почестями, даже из соседней части приезжали солдаты с офицером, дали условный залп. Колхозный парторг организовал. А тут — живой, и даже не раненый, ни царапины. Родные смотрели на него как на воскресшего покойника, а мать говорила, что сразу не поверила, сердцем не поверила, не ты лежал в этом железном гробу, чувствовала.
На следующий день повели его на кладбище. И там как только он увидел памятник со своей фамилией и фотографией, то понял, что вновь всё рухнуло, сломалось, что-то не так в этом мире. Он запретил менять табличку, сказав, что если не выяснит, кто там лежит, то пусть будет по-прежнему. Недостойно солдату лежать без имени, даже если оно и не его, оскорбительно.
Зачастил Семён на кладбище, садился на скромную крашеную лавку у ладно сваренной пирамидки с красной звездой, смотрел на себя улыбающегося и пил то ли за упокой, то ли за здравие, сам так и не понял.
Несколько раз ездил в военкомат, виделся со знакомым полковником, отводил взгляд и просил помочь найти имя того парня. Военком хмурился, доставал папиросы и говорил, что сделает всё возможное.
Семён с того времени ходил как потерянный, не смотрел ни на кого, ни на старых знакомых, с ними он иногда даже не здоровался, ни на девчонок, призывно поглядывающих на его ладное тело. Каждый день он пропадал на кладбище, приносил туда свежий хлеб и воду, ломал его и по мелким кусочкам ел, кроша на могилку. Если была возможность, то брал с собой водку и пил за всё, разговаривая с неизвестным, лежащим под глиняным холмиком. Для него уже не было роднее человека, чем этот парень без имени и звания, закопанный на их кладбище.
Уже все родственники махнули на него рукой: мол, свихнулся, бездельник, сидит у матери на шее, свалился на нашу голову, да ещё в плену был. Ведь после его мнимых похорон они уже приценивались к их дому, построенному при жизни отца. В последнее время не раз заводили разговор с матерью о завещании, да она всё откладывала, чувствовала, что жив он, кровиночка. Уговаривали её, смеялись, даже угрожали, а вот пришёл. Вымолила, сберегла своей верой и надеждой, хоть он сам её почти потерял в афганском плену.
Неожиданно пришло письмо, выполнил своё обещание полковник. В письме были приведены данные об отправке груза двести и что по ошибке его отправили не по адресу. Было указано имя солдата, его место рождения и номер части. Оказалось, что они с ним из одной части, а родом он из такой же алтайской деревни. И были они с ним двойными тёзками, то есть имя и отчество совпадали, а на фамилию писавший, видимо, нетрезвый прапорщик, даже не обратил внимания. А часть деревень в Алтайском крае созвучны, много их Волосяних да Курлих.
— Надо ехать на родину к моему погибшему тёзке, — решил Семён, хотя его и отговаривали родные. Не долго думая, он взял свой штурмовой рюкзачок, куда кинул пару рубашек, одел гимнастёрку, афганку и рано утром пошёл на остановку автобуса, идущего в районный центр.
Такая же остановка, такая же лавка, да и деревня не сильно отличалась — может, только место было поживописней. Небольшой пригорок, на котором раскинулась деревня, под пригорком пара речек сливаются, к ним примыкает ручей. С центра хорошо виден далёкий лес. Дома утопали в цвету черёмух и яблонь, столько он не видел ни в одном алтайском посёлке. Красота и спокойствие. Изредка по улице проезжала легковушка, ребятня на велосипедах, крича и смеясь, неслась к реке. Чистые лужайки, крашеные заборы в один цвет. Видимо, сельсовет следил за порядком. Ласковое солнце, свежий воздух, наполненный запахом цветов, гул пчёл среди ветвей.
Спросил адрес. И вот он, дом погибшего. Аккуратный двор, подметён, по краю ухоженный цветник, вдоль которого дорожка из старого кирпича. За вторым забором огород и сараи для скота. Чувствовалась твёрдая рука хозяина.
Калитка, сваренная из обрезков труб, тихо подалась на смазанных петлях. Семён вошёл, посмотрел, нет ли собаки. Увидел недавно вымытое крыльцо, ещё сырое, на краю которого аккуратными рядками выстроилась обувь — от поношенной до относительно крепкой на разные случаи жизни. Неожиданно калитка во втором заборе открылась, и с пучком зелени вбежала девушка с непокорной чёлкой. Она торопилась, поэтому сразу не приметила Семёна, но, когда увидела, резко остановилась, подалась вперёд, видимо, спутала с кем-то, а увидев, что стоит перед ней чужой, замерла. Молчала, рассматривая его гимнастёрку и одинокую медальку, которую он зачем-то повесил перед выездом. Теперь ему было стыдно за это, он смутился, стянул афганку, одёрнул гимнастёрку и хотел что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. Он не знал, что говорить, даже не мог понять, зачем сюда приехал.
Девушка вскинула голову, он увидел красивые серые глаза, небольшие веснушки и маленький носик, губы были крепко сжаты. Она попыталась что-то сказать, но на глазах выступили слёзы, девушка кинулась в дом. Из-за незакрытой двери послышались её возгласы, неспешная речь мужчины, затем вскрик женщины, и на порог вышел седой высокий мужчина, за ним, хватаясь за его рукав, плелась полная женщина с гладко зачёсанными волосами. Она смотрела на Семёна, тихо плакала, прикрывая рот дрожащей рукой.
Мужчина подошёл к нему, протянул руку и представился:
— Михаил.
Пожатие было крепким, сухая большая ладонь, пальцы в мелких трещинах, шершавые. Когда Семён назвал своё имя, девушка вздрогнула, стоя на крыльце, и тоже заплакала, а женщина потянулась к нему, обняла. От неожиданности у него тоже выступили слёзы. Вот теперь он не мог произнести ни слова. Но отец семейства взял себя в руки, прикрикнул на женщин и повёл его в палисадник, там усадил в уютное резное деревянное кресло, из рядом стоящего шкафчика достал графин с подкрашенной жидкостью, плеснул в стопки, и они выпили. После этого мужчина спросил: