Полная версия книги - "Придуманная женщина - Дерзай Элла"
Подруга из мусульманской страны со смехом рассказала мне, что лесбийские отношения у них — почти норма. У многих городских замужних респектабельных женщин есть любовницы, о которых мужья либо догадываются, либо знают.
Мужей это якобы не смущает: секс женщины с женщиной они не считают изменой. Так, способ расслабиться, ничуть не грешный и не запрещенный.
Слушая историю обо мне и Мариам, подруга удилялась:
— Но почему ты не затащила ее в постель?
— В какую постель? В железную койку в больнице? В ту, где она лежала со своим ребенком?
— Дура ты! Телефон-то могла бы взять у нее. Раз пацан поправился, вы могли бы потом с ней потрахаться. Наверняка она была не против, судя по твоим рассказам!
Вот именно. Мне понадобилось написать сотни страниц, чтобы убедить себя: против из нас двоих была я. Мариам была хороша как муза, мечта, платонический идеал. Но тошно даже думать о том, что она могла стонать от моих поцелуев в постели.
— А вашей религии это не противоречит? — спрашивала я подругу.
Она в ответ лишь смеялась.
— Да кто в нашей религии женщина? И чем одна женщина отличается от двух, целующих друг друга? Мы на чужого мужчину и посмотреть не имеем права, а с женщиной — и поза шестьдесят девять не возбраняется. Если не при детях, конечно.
На пятый день после операции Маги — и первый день, когда его вернули в палату из реанимации и позволили матери ухаживать за сыном, — одна из медсестер, ярко пухлая накрашенная тетка в коротком халатике, сказала похудевшей на десяток килограммов Мариам:
— Ах, милая! Бог поможет вашему мальчику! Только молиться не забывайте!
Меня это покоробило. Все эти советы насчет молитв просто невыносимы. Хочется швыряться стульями в тех, кто позволяет себе говорить такие вещи.
Моя возлюбленная вдруг взвилась так, как это сделала бы я на ее месте:
— Какое дело Богу до моего сына? У него и без нас достаточно забот! Моему мальчику помогут врачи. И помогу я! Мы выходим Маги вместе. А богам оставьте божеские дела!
Я очень удивилась. Мне казалось, Мариам верующая, по крайней мере, я пару раз слышала, как она молилась. Из-за чего такая вспышка?
— А ты разве не мусульманка? Это мне, почти атеистке, такие сцены к лицу. А ты зачем? — спросила я, когда пышноногая медсестричка удалилась с традиционной обиженной гримаской на лице.
— Мусульманка, — ответила Мариам. — Но это потребительское отношение к Богу меня выводит из себя. Он же Бог, ты понимаешь? Мы должны угождать ему, а не наоборот! Все эти «Бог спасет» выводят меня из себя. И не важно, православные так говорят, мусульмане или постаскухи вроде этой. Ей бы немножко страха перед Богом и почтения не помешали.
Я сразу вспомнила, как в детстве жутко боялась того, кого называла Богом. Он снился мне, трех-пятилетней, в кошмарах, являясь огромным седовласым стариком, кричащим с небес малоприятные гнусности. Небеса угрожающе утопали в красноватых облаках, изо рта Бога шел пар, и это было поистине страшно.
— Ты виновата! Ты не попадешь в рай! — угрожал мне седовласый Бог, а у меня даже во сне тряслись руки и перехватывало дыхание. Я пыталась спрятаться от старого шантажиста, но он был повсюду.
Этот образ Бога был навеян соседкой, тремя годами старше меня, хорошей девочкой Олей Каммерцелль из католической семьи. Оля считалась лучшей моей подругой (а по сути, была единственной: я жила тогда в местах, не слишком богатых детьми, зато обильно заселенных пожилыми людьми). Она с упоением рассказывала о том, чем мальчики отличаются от девочек (с демонстрацией отличий на мне и своем маленьком братце), о том, что все нормальные немцы должны уехать в страну изобилия ФРГ — а мы обе были немками, — и о многих других чудесных вещах.
Рай же, со слов Оли, представлялся мне приятным и достойным местом. Там постоянно кормили конфетами, шоколадными батончиками и разноцветными жвачками Hubba-Bubba, привезенными аж из самой ФРГ, но попадали в невероятный жвачечный рай только очень хорошие девочки, а остальных Бог наказывал. Чтобы купить билет в рай, надо вести себя не просто хорошо, но идеально. Слушаться родителей (а в моем случае — бабушку с дедушкой), помогать по дому, не произносить плохих слов, не врать, никому не завидовать. Не есть конфеты! Ни в коем случае: злоупотребление сладостями сильно не нравилось Богу.
Это было, пожалуй, главное в Олином рассказе. Узнав о рае, я отдавала ей все дефицитные конфеты, которые родители присылали из Москвы.
— Я все равно туда не попаду! — грустно говорила Оля. — Я иногда вру маме с папой. Бог за это меня накажет.
И я с радостью утешала ее, одаривая «Мишками косолапыми» и «Белочками», не понимая, что мне подружка врет отнюдь не иногда.
Первые мои бессонницы, которые я припоминаю, тоже были связаны с Богом. Иногда я так боялась его увидеть во сне, что не засыпала до утра. Часами таращилась в белый потолок, не в силах пошевелиться, слушала лай собак на улице и молилась:
— Боженька! Дорогой Боженька, не надо меня наказывать. Я отдаю все свои конфеты Оле. И пирожки сладкие отдаю. И плюшки. Что же мне еще отдать ей?
Молчание было мне ответом. На потолке дрожали тени от сирени, которую за окном качал ветер, поскрипывала бабушкина кровать, монотонно жужжал холодильник. Иногда наверху что-то шуршало, и тогда я пыталась кричать, но дыхание перехватывало, и вместо крика получался писк, который не мог разбудить даже нашего кота.
Утром я жаловалась бабушке:
— На чердаке кто-то живет. Наверное, домовой! Мне Оля рассказывала, что у них он есть.
Это была еще одна из великих Олиных мистификаций, отравивших мне жизнь на долгие годы. Домовой. Страшное существо, живущее на чердаке, охраняющее обитателей своего дома, но легко карающее нарушителей спокойствия.
— Я залезла на чердак одна, хотя мне не разрешали! Но интересно же! Братья говорили, что там домовой водится. Прячется возле трубы, греется. И он там ждал меня. Маленький, белый, лохматый, — рассказывала подружка, кинематографично тараща глаза. — Я испугалась так, что в землю вросла. Стояла столбом, пока он не ушел.
Но на расспросы о подробностях Оля не отвечала.
Только уточнила, что домовой был похож на светящегося зайчика, но безухого.
Сейчас я понимаю, что она просто не смогла сочинить ничего сверх этой немудреной истории, и даже не важно, действительно ли ей удалось увидеть «зайчика» или нет. А тогда молчание подруги казалось особенно жутким. Забывая даже бояться Бога, я сама додумывала продолжение ночами, цепенея в темноте от ужаса и вслушиваясь в шебуршение на нашем чердаке. В моих фантазиях домовой размером с большую кошку был покрыт мягкой седой шерсткой, сверкал совиными очами и по-совиному же ухал, пружинисто прыгая вокруг остолбеневшей Ольги:
— Уххх-оди! Ухх-оди! Я хочу-у-у быть один!
Мне всегда казалось, что домовые не слишком любят человеческое общество, как, впрочем, и общество друг друга. Они самодостаточны.
Повзрослев, я неоднократно встречала нашего домового, — и он оказался совершенно таким, каким я его представляла, — а потом даже написала о нем в своем первом романе. Там мохнатый парнишка уже не ухал и не скакал мячом, а изъяснялся изысканно и велеречиво, наставляя героя — самовлюбленного болвана с экстрасенсорным даром — на путь истинный. Это был неправильный домовой, сильно отличавшийся и от Олиного, и от нашего. Единственное, что объединяло всех этих домовых, — самодостаточность и способность вызывать ужас у тех, кто их видит. Я испытывала традиционный эдгар-повский шок и превращалась в каменную статую при каждой встрече с загадочным соседом.
В больнице тоже был свой специальный домовой, один на весь наш корпус. Иногда по ночам он появлялся на Проклятой лестнице и вдыхал запах сигаретного дыма. Медсестра Лена уверяла, что Больничному нравится ментоловый «Вог», и будто стоит кому-нибудь из мамаш закурить такую сигаретку, как лохматый будто-бы-кот сразу же является составить компанию.