Полная версия книги - "Барабанные палочки - Боссарт Алла"
Сердце холма
Наверху марокканцы опять двигали мебель.
Буба едва перевалила пенсионную границу по гуманным российским меркам, но тут, в царстве жестоковыйных единоборств с судьбой, где люди уходят на пенсию под семьдесят и доживают до ста в райских садах Альцгеймера, ей пока ничего не светило. Да и муж, о котором один проницательный человек сказал: «Каменецкий ползет по пустыне, умирая от жажды, ему протягивают стакан воды, он отказывается и ползет дальше», — означенный муж решительно отверг все преференции.
— Что мы сделали для этой прекрасной страны?! — кричал Каменецкий.
— Ничего не сделали… — устало соглашалась Буба. — Но…
— Что но? — кричал он. — Ну, что еще?!
— Просто я считаю… — Буба, закипая, швыряла в мойку эмалированную миску.
— Ну-ну, интересно?
— Еврейское государство зачем-то помогает новым гражданам — и глупо от этого отказываться.
Каменецкий переходил на издевательское шипение:
— И во сколько ты оцениваешь свои принципы?
— Да какие еще в жопу принципы! Мы налоги платим, в конце концов!
Тридцать с копейками лет Буба и Каменецкий орали друг на друга с утра до ночи. Такая плата за счастливый брак. Налог с любви.
Мебель, возимая наверху по каменному полу, гремела, как электричка.
— Да сходи ты к ним, е-мое! — взревела Буба, простирая руку к потолку. — Я с ума сойду!
— Что ж я им скажу? — резонно возразил Каменецкий, знавший на иврите четыре слова, одно, вернее два из которых — «тахана мерказит» (центральная автостанция) — не слишком подходили к случаю.
— Хорошо! — крикнула Буба. — Сама пойду!
Дверь открыла толстая марокканская еврейка, как две капли воды похожая на Фаню Исааковну (то есть на изумленную сову), соседку по московской квартире, где Бубенцовы жили после войны и в результате чего родили Нину. Замотанная черным платком голова доходила Бубе до груди. На лестницу вырвалась тугая волна запахов — перегоревшего масла, жареного лука, рыбы, уксуса и стирального порошка.
— Шалом, — Буба тяжело, судорожно закашлялась.
Марокканская Фаня Исааковна, свесив клюв к плечу, молчала и смотрела искоса, по-птичьи.
— Э-э… Слиха… Бэвакаша… — лингвистический ресурс стремительно иссякал.
Фаня что-то проухала и затрясла растопыренными крыльями перед Бубиным лицом. Буба заглянула поверх совиной головы в прихожую, там очень кстати помещался высокий табурет. Она указала на него, потом на Фаню и подвигала руками, как дети изображают паровозик, и добавила для убедительности: «тр-трррр». Ткнула себя в грудь, закатила глаза и зажала ладонями уши.
На лестнице зажегся свет, зашаркали шаги. Это Шломи, симпатичный харьковчанин из алии 91-го года, груженый кубическими связками мацы, возвращался из кошерного магазина. Назревал Песах.
— Эрев тов! Ниночка! Как дела? Ма нишма, геверет Мирьям?
Через минуту на лестнице собралась небольшая, но крайне пассионарная толпа, задорные ашкеназы объясняли угрюмым сефардам, что двигать мебель на голове у людей целыми днями не годится.
Буба, в сущности, чужая на этом межэтническом празднике жизни, ушла незамеченной.
Район, где купили квартиру, носил поэтическое имя Лэв Гиват — Сердце Холма. Сам же чудесный городок, он же и собственно холм, являлся в полном смысле слова жопой мира. Но здесь, на так называемом севере, в так называемых горах с ноября по май буйно цветут бугенвиллеи, миндаль, глициния и, едрён-батон, джакаранда мимозолистая, усыпанная гроздьями сиреневых соцветий; зимой и весной склоны холма покрывают последовательно белые крокусы, алые анемоны, голубые колокольчики в половину человеческого роста и розовые мальвы; трава выгорает только к июню, и море в принципе досягаемо.
Для Каменецкого, впрочем, все это роли особой не играло — по большому счету, место жительства ему до фонаря. Плевать он хотел. Ноутбук на коленях, придурковатый, как все аристократы, королевский пудель Плохиш под боком и Буба у плиты — этим исчерпывалась космогония Льва Даниловича Каменецкого по прозвищу Данила. И в этом смысле Сокольники мало чем отличались от Манхэттена, деревни Буяны в Тверской губернии или Сердца указанного Холма на Святой земле. И вот зачем конкретно ему за те же деньги понадобилось на старости лет переться в Израиль — как следует не понимал даже он сам.
За сценарии для сериалов платили хорошо, но редко. Денег бывало то сразу очень много, то их не было совсем. Буба в два приема родила троих детей и радостно покончила с регулярной службой раз и навсегда. Жили и жили. Не хуже людей. Квартира, дача. А как умненькие близняшки разлетелись по разные стороны Атлантики вслед за старшим и очень, ооочень умным братом, — Каменецкий словно с цепи сорвался. Мужчина в целом для своего возраста здоровый и атлетический, он вдруг принялся твердить: израильская, мол, медицина! — и твердил, и твердил, как мантру. Мантра не то, чтобы убеждала, но поверхностно как бы что-то объясняла. Типа — не дай бог, если.
А жилье в жопе мира дешево. Втрое дешевле, чем в каком-нибудь Тель-Авиве. А то и впятеро. Что и решило дело.
И вот как буквально по заказу — не успели приехать, повалились хвори на всех сразу.
Первым стал на глазах плешиветь Плохиш. Шерсть вылезала у него клоками, лысины шелушились, бедняга скребся, как безумный, расчесы текли отвратительной сукровицей. Единственный на городок ветеринар-араб знаками дал понять, что пес перегрелся на солнце, вручил за сто шекелей вонючую мазь и таблетку от глистов в порядке бонуса. К счастью, Святая земля оказалась обетованной страной советов, причем бесплатных. У соседа, милейшего Шломи, в Хайфе живет родственница, чью бульдожку пользует щикарный, слушай меня, щикарный доктор, он имеет там практис, я отвезу — Шломи помнит, как люди его тоже выручали, когда он был вроде вас дурак дураком в 91-м году.
Доктор оказался, и правда, молодцом, сделал все по высшей фишке — с анализом на месте, новейшими препаратами и стосвечовой фарфоровой улыбкой, выписал такой же ослепительный счет и долго тряс Каменецкому руку (а Бубе ее даже поцеловал): бесэдэр, порядок, очень хорошо!
Только поправили пуделя — засбоил Данила. Зачастил, грубо говоря, по-маленькому. Ну, дело немолодое. Почти что дьявольское, можно сказать, число 66, простата не дремлет. «Вот видишь», — провозглашал с тайным торжеством, в третий раз за ночь возвращаясь из сортира. «Накаркал!» — орала Буба.
Израильская медицина там вколола, здесь ввела, тут прокапала, отсыпала полной мерой таблеток, и обошлось без операции. Что, Бубочка, съела? И приходилось признать — что бесэдэр, то бесэдэр…
С Бубой, не считая привычной астмы (если только можно привыкнуть к дыханию почти, грубо говоря, Чейна — Стокса — собственно, к его, дыхания, отсутствию) — ничего ярко выраженного не случилось. Она просто с тревожным интересом следила, как к ним обоим подкрадывается (с незаметностью известного русского персонажа) старость. Старинное (1974–1982) медицинское образование плюс прекрасный и яростный опыт санитарки, потом процедурной сестры, потом участкового врача (1982–1989) позволяли ей улавливать и правильно трактовать, казалось бы, мелкие, но довольно лавинообразные изменения в бытии двух тел и душ, которые она, Нина Сергеевна Бубенцова, ощущала, безусловно, как одно. Ей довелось прочитать однажды об австралийском звере вомбате. Не слишком защищенные по отдельности, маленькие сумчатые медведики эти непобедимы и неуязвимы в паре. Вот и мы так с Данилой, думала она. Не дай бог, помру — он же не выживет, мудилка. А я? И думать нечего.
Мозжило стопы и пальцы рук. Ну, про спину говорить нечего. Колени. «Ты где?» — кричала она мужу. «В ванной!» — «Что значит “не знаю”?» Буба понимала, что это значит. Холестериновые бляшки давят на слуховой нерв. Но бляшки — бляшками, а на горизонте — два глухих как пень старика и веселый вопрос лечащего врача: «Что, бабка, ссышься?». Здесь, конечно, хамить не будут, даже в больницу, скорей всего, не положат, приставят вежливую государственную сиделку-метапелит, будут мыть-стричь, кормить с ложки и водить гулять с ходунками. Испепеляющая перспектива. Ради этого стоило остаток осмысленных лет жить хоть в жопе, хоть где.