Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"

— Всем сложить оружие, выходить по одиночке с поднятыми руками. При сопротивлении будете уничтожены. Даём пять минут, время пошло, потом приступим к штурму, тогда не надейтесь на пощаду!

— Дошло, идиоты? Вас размажут по этим стенам, как дешёвое повидло. Скоро подъедет машина из дурдома, я договорился с главврачом, там вас спрячут, — шипел сквозь усы Тарабаркин.

— В сумасшедший дом?! — возмутился полковник. — Ты сам умом тронулся.

— Нет, это вы его подрастеряли. Где военная смекалка? Как вас учили маскироваться и отходить? Забыл? А ещё полковника получил! Ты должен думать о будущих битвах, о солдатах, а у тебя единственный подчинённый, и ты его жизнью рискуешь, — принялся совестить Георгия Илларионовича Санька, правда, мало надеясь на успешный результат, но на его удивление, полковник легко согласился, когда услышал про маскировку и жизни солдат.

— Наверное, ты прав, сейчас отступаем.

— В дурку? А как принципы? — захлюпал покрасневшим носом Цитатник.

— Если надо, в гальюн залезешь, принципы в другом, следуй за Санькой, а я пальну последним, не оставлять же вражинам патрон и не в себя же его пускать, — он развернулся и выстрелил в сторону говорившего.

Оттуда понеслись маты, потом короткие приказы, готовились начать штурм. В подъезде их уже ждал Драперович, он махал руками, брызгал слюной и почему-то припрыгивал, видимо от перевозбуждения.

— Быстрее, машина подошла, вон архаровцы в белом вас ждут, в окно живо.

Как только полковник с Цитатником выпрыгнули, на них напялили смирительные рубахи, завязали и засунули спеленатые тела в автомобиль медслужбы. Не успел полковник вволю выругаться (он почему-то подумал, что их предали), как машина включила сирену и с воем скрылась за углом. А вдоль дома уже гусеницей-вереницей семенили омоновцы.

— Ух ты! — восхитился художник. — Смотри как они слились, вот это сексуальность во плоти, Шагал с Пикассо могут отдыхать. Я обязательно набросаю такую картинку — так сказать, групповое наслаждение под окнами.

— Ты лучше подумал бы, как нам свалить отсюда. — Санька озирался как затравленный зверь.

— А мы-то причём? — спокойно пожал плечами Драперович.

— При всём при том, что они сначала оторвут яйца, а потом будут думать за что. Это ж наши спецы, не Голливуд, — Тарабаркин вертел головой, отчего был похож на филина из популярной передачи про природу. — Давай, дуй к соседке Илларионовича, тётке Марье, пусть она тебя припрячет. Прихвати это пужало, — он показал на лежащее у его ног ружьё, — а я пока подумаю, как выбраться. Да, если меня возьмут, звони моему адвокату Борьке, юристу нашей конторы.

Драперовичу не пришлось повторять дважды. Он сорвался и кинулся бежать вверх по лестнице. На третьем этаже он позвонил и на вопрос громко зашептал, что он кровный друг Игоря Илларионовича. Ему открыли дверь, наверху всё затихло. Тарабаркин вдруг ощутил лёгкость, спокойствие, достал сигарету, закурил, сел на подоконник и принялся смотреть на облака. Вскоре он увидел молодого омоновца, который шёпотом спросил:

— Где террористы? Не видел?

— Не знаю, — пожал плечами Санька, затянулся, выпустил с удовольствием дым и добавил: — Только крысы шуршат.

— Какие крысы? — растерялся боец.

— Разные, — пояснил Тарабаркин, но в это время дверь в подъезде выбили и влетели бойцы второго штурмового отряда. Они не стали задавать лишних вопросов, а с дикими криками сдёрнули Саньку с подоконника, ткнули носом в пол и кинулись вверх, прикрываясь автоматами. Тарабаркин, прижатый кованым ботинком, пытался им объяснить, что он прохожий, сосед, вот зашёл, а никого нет, хотел покурить, но ему не дали продолжить, а так пнули в голову, что он потерял сознание. Пришёл в себя уже в отделении, когда его окатили водой. От испуга Тарабаркин закричал:

— Я в гестапо? Только не расстреливайте! Nicht schiessen!

— Да за такие слова… — и верзила, выливший на него воду, въехал громадным кулаком в ухо.

У Саньки закружилась голова, но на удивление сознание он не потерял.

Верзила собирался ещё раз приложиться, однако раздумал, скривился, сплюнул, выругался и вышел из камеры.

Санька огляделся, но вокруг него была лишь унылая в своей обыденности обстановка, но вот окраска стен была невыносима. Эти незамысловатые оттенки серого в тусклой синей краске стен казённых заведений наводили на Тарабаркина дикую пустую тоску, но стоило ему увидеть трещину на покраске или, ещё лучше, вздувшееся пятно на стене, как он приободрялся. А если была возможность отколупнуть краску и пристально рассмотреть многослойный скол, на него неизменно находило первозданное любопытство младенца, переходящее в восторг. Он с замиранием пытался определить количество слоёв, их цвета, фактуру. Вот и сейчас в убогой тюремной камере он заметил громадный кусок вздутой краски по краю обломанный и оголявший первозданный слой стены, то есть неизменный в своём величии бетон. И даже сидя на железном прикрученном к полу стуле он смог разглядеть слои, и тут у него перехватило дыхание, он увидел белый и ярко-розовый. «Неужели здесь была больница?» — мысль проскочила искрой, но упала на немытый пол и затухла. «Нет, вряд ли, может, только фельдшерская комната при тюрьме», — ему захотелось, чтобы это была всё-таки камера, эдакая гламурненькая, розовенькая, в неё входили бы, смущённо хихикая, следователи переростки в тесных пиджачках и штанишках, из которых давно выросли. Саньке так этого хотелось и, наверное, желание было столь сильно, что оно материализовалась в щуплого серенького следователя, робко протиснувшегося мимо тучного охранника, открывшего дверь камеры. Он устало махнул рукой, видимо здороваясь, потом долго раскладывал бумаги на столе, иногда поглядывая на Тарабаркина, у которого уже пол скрестился с потолком, и он не мог понять, где находится.

В это время с улицы через небольшое окно под потолком донеслось:

— Йося, поганец, иди кушай сметанку!

«Наверное, окна тюрьмы выходят во двор соседних домов», — подумал Санька.

— Я следователь по вашему делу, — наконец серенький решил разменять тишину на мелкую монету допроса, — меня зовут Йосиф Борисович Франенберг. — Свою фамилию он произнёс пафосно, как призыв к досрочной сдаче макулатуры на заводском митинге.

Тарабаркину на какой-то момент показалось, что он услышал название нансеновского корабля «Фрам», застрявшего среди арктических льдов. Хотя со льдами не вязалась тщедушное тело следователя, и тут вновь с улицы прозвучал призыв к упрямому Йосе идти кушать сметанку.

— Вас зовут, — озабоченно сказал Санька.

Следователь вздрогнул и посоветовал с ним не шутить. Вот тогда Тарабаркин увидел большую чашку со сметаной, ему захотелось добавить в неё свежей зелени. От увиденного закружилась голова, и уже вслух он произнёс:

— Главное, соли не переборщить.

— Что ж, будем куражиться, осложнять и без того трудное положение? Ты хоть знаешь, на какие суровые статьи попал? И сколько придётся трубить в лагерях? Да такие, как ты, там и пару дней не проживут, — голос следователя был как стамеска в стакане воды.

— Это такие, как ты, там не проживут и двух минут, а я уже нацгерой всего ГУЛАГа, — усмехнулся Санька, сплёвывая сгусток крови. Он вновь начал приходить в себя.

— Не тешьте себя иллюзиями, — невозмутимо заметил серенький, переходя на «вы», — давайте лучше к делу. Итак, Александр Эдуардович Тарабаркин, пятьдесят девятого года рождения, место рождения… — тут следователь замер, осмотрел страницу дела с разных сторон, потом медленно прочитал: — Буровая номер 4356, это что, подделка документов?

— Это жизнь, сынок, — оскалился Санька, — а номер не буровой, а места высадки инопланетян.

— Сейчас вы будете меня уверять, что вас привезли они и стрельбу в городе они же устроили?

— Нет, только контейнер со спермой. — Тарабаркин прислушался, но маленького Йосю уже не звали, наверное, этот поганец наконец добрался до сметанки.

— Контейнер? — не понял следователь. — С чем?