Полная версия книги - "Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор"

— Какой обед?! — взревел Санька. — Подать сюда этого паршивца постового!

И моментально на перекрёстке появился сотрудник милиции. В одной руке он держал куриную ножку, в другой стопку с вишнёвой наливкой, а на лице было написано похотливое вожделение толстомясой буфетчицы из соседней кулинарии. Милиционер растерялся, вжал голову в плечи, робко осмотрелся, опрокинул стопку, откусил от ножки и ей же принялся спешно наводить порядок на перекрёстке, торопливо затолкав стопку в бездонные карманы галифе. Через минут пять машины разъехались, пешеходы взбодрились и весёлой массой двинулись по полосатым переходам.

Довольный Тарабаркин облегчённо вздохнул, сказав вслух:

— Теперь не грех и накатить, — моментально у него в руке оказался стакан с холодной водкой, а в другой румяное яблоко.

— Хм, — подумал Санька, — неплохо для начала, тогда и постовому полагается.

У милиционера также появился стакан, он благодарно поклонился Саньке, без единого слова выпил водку, лихо запрокинув голову, крякнул, откусил от ножки курицы, которой регулировал движение, и восторженно заблажил на всю улицу, что, мол, Тарабаркин друг милиционеров и полиционеров, что он не просто добрый человек, а человечище, глыба всемирного коммунизма, монстр социализма, акула империализма и если бы не он, то всё давно пропало бы, провалившись в тартарары, то есть он истинный Карл Маркс. Но тут Санька услышал крик Драперовича, отчего проснулся — крик был не во сне, а наяву. Драперович метался по комнате и кричал, что сейчас менты загребут Георгия Илларионовича и Цитатника, тогда им конец, в обезьяннике они их порвут на ошмётки, покалечат, а если не заберут, то пристрелят.

— С какого перепугу ментам стрелять в двух стариков? — не мог понять Тарабаркин.

— С того самого, что там идёт настоящая война, думаю скоро прибудет ОМОН, вот тогда начнётся.

— Что начнётся? Зачем начнётся? — отдувался Санька от ночных хлопот.

— Слушай, быстро одевайся, и побежали их спасать, по пути расскажу, — Драперович нервно собирал его вещи, кидал в лицо, потом подбежал к окну и открыл, из соседнего двора слышался сухой перестук автоматной очереди, иногда прерываемой короткими хлопками ружейных выстрелов.

— Вот, вот, — бледный художник тыкал пальцем в сторону улицы. — Хоть и не видно, но наши оборону держат. Опоздаем, быть беде.

На Тарабаркина как ушат воды опрокинули, он быстро оделся, и они побежали к соседнему дому, где жил Георгий Илларионович. По пути Драперович сбивчиво начал рассказывать о происшедшем. После уточняющих вопросов из этого панического потока Санька смог восстановить картину сегодняшнего вечера.

Во дворе собрались старики провести очередной раунд по шахматам. Рядом за столом расселись местные подростки и принялись играть в карты. Цитатник попытался их пристыдить, мол, какого рожна они при малых детях занимаются азартными играми, каков пример подрастающему поколению. Подростки посмеивались, но игру не прекращали, а Георгий Илларионович попросил Видлена оставить молодёжь в покое, самому же не заниматься ханжеством, порекомендовав вспомнить собственную молодость.

Не успел Цитатник подобрать аргументы и обоснования, опираясь на классиков современности, как подъехал ментовский воронок, из которого вывалились два помятых сержанта с распухшими физиономиями, в грязных серых кителях, с автоматами-коротышами. Они деловито открыли заднюю дверь воронка, подошли к подросткам и, размахивая резиновыми палками, предложили им «удобную плацкарту», а если они откажутся добровольно сесть в транспортное средство, то они примут надлежащие меры.

За подростков вступился Георгий Илларионович, его поддержали играющие старики, пытаясь убедить стражей российского порядка, что ребята местные, тихие, приличные. Но менты грубо послали всех прогуляться в пеший секс-маршрут, отчего бывший полковник взорвался, как сто пятьдесят двухмиллиметровый снаряд гаубицы.

Георгий Илларионович истошно орал, что он сам член вооружённых сил, и пока они, то есть менты, были сосунками, он жопой грел танки на границах родины, а его отец, гвардейский комиссар торпедного катера, трижды тонул, за что получил героя Союза и кучу медалей.

Самый молодой мент, сыто отрыгивая, сказал Илларионовичу, что тот не член, а многочлен, и неожиданно вспомнил, где он видел его, а заодно и его отца. Вот тогда наш полковник схватил этого правительственного отморозка за грудки и стал трясти, как престарелую грушу.

Подростки кинулись врассыпную.

Второй мент открыл стрельбу в воздух, мальчишки попадали на землю. И тут началось. Полковник бросил стража порядка и побежал к себе в квартиру, оттуда он притащил охотничье ружьё, патронташ, и предупредил этих охламонов, уже тащивших пацанов в машину, что если они их не отпустят, то он откроет огонь на поражение.

Менты не послушали его, а зря. Полковник словами никогда не разбрасывался, поэтому сразу же всадил одному из них, самому молодому, упитанному, заряд мелкой дроби, что для рябчика, в отвисшую задницу, повредив девственность лоснящихся штанов. Мент взвыл белугой, упал, второй рухнул рядом и пустил автоматную очередь, как босяк струю в лужу. И вот теперь полковник лежит у подъезда за скамейками, смачно матерится, припевая боевую песню, и стреляет. Цитатник подтаскивает патроны, которые старики собирают по окрестным квартирам, менты поливают их очередями, сейчас у них кончились патроны, ждут подмогу. Драперовича, как свидетеля всех событий, они отправили к Тарабаркину.

Когда Тарабаркин с художником подошли к месту сражения, Санька предложил пройти через окно подъезда, что выходит на другую сторону дома.

— А то моя милиция не убережёт нас, пальнёт с перепугу, — он кряхтя вытаскивал обломки стекла из окна, стоя на спине Драперовича. — А теперь, — обратился он к художнику, забравшись в подъезд, — беги, звони Володьке, моему однокласснику, он сейчас в дурдоме за главврача, пусть бригаду высылает за двумя буйно помешанными.

— Обалдел? Ты своими руками наших друзей угробить хочешь? — поперхнулся словами Драперович.

— Спасти, идиот! Оттуда ни один ментяра их не вытащит, а по ходу времени я обеспечу им защиту, главное, чтобы к омоновцам не попали, те за своих шкуру снимают.

— Понял, побежал!

Тарабаркин подошёл к подъездной двери, потихоньку её приоткрыл и увидел ползущего Цитатника. На спине у него болтался старый патронташ, наполовину набитый патронами.

— Видлен Афанасьевич, где Георгий Илларионович? — зашептал Санька, но старик его не услышал, он в возбуждении сеял цитатами, как крестьянин семенами по первой пахоте, самозабвенно, страстно, переполненный волнением и значимостью.

— «Я всегда буду мечтать, и не перестану, пока не остановит пуля!» Слава великому Че! — выкрикивал Цитатник. — Георгий Илларионович, это последние, больше нет.

— Ну что ж, постреляем, а потом… нас голыми руками не возьмут! Эх, война началась, я мальчишкой был, всё хотел в фашистов пальнуть, сбылась мечта. Пусть мы и проиграем эту войну, мы останемся людьми в этой стране со сраным Борькиным правительством! — лицо полковника было засыпано мелкой бетонной пылью, видимо пули выбили её из бордюра.

— Правильно, но пусть эти жулики помнят, что «Разбитые армии хорошо учатся», — подхватил старик Видлен, потом высунулся и крикнул, — Ленина надо читать, отморозки!

— Да им хотя бы «Мурзилку», неучи, — усмехнулся полковник и увидел Саньку, выползающего из-за двери. — Вот наша подмога, наша кавалерия с артиллерией, — обрадовался он.

— Теперь они у нас попляшут, — сурово прошептал Цитатник. — «Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным», и не согласиться с товарищем Сталиным я не могу.

— Какая подмога?! — зашипел Тарабаркин. — Валить надо отсюда.

— Отступать? Никогда! — категорично ответил ему Георгий Илларионович.

— Паникёрство во время военных действий опасно и должно пресекаться! И помните, что сказал великий Ленин: «Нас помнят, пока мы мешаем другим…»

— А ты, драный Цитатник, заткнулся бы, — рыкнул Тарабаркин, хотел что-то ещё сказать, но из-за угла прокричали в мегафон: