Полная версия книги - "Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич"

— Никак. Мы представляем Союз патриотических читателей.

— Ну у вас же есть имя?

— Это вам не нужно. Вы сюда слушайте. У вас тут даже Невзоров! И Зыгарь! Требуем, чтобы вы немедленно убрали всю эту макулатуру из своего репертуара.

— Может, все-таки из ассортимента? — подсказал Максим.

— Родиной торгуете! — визгнула женщина. — Как вам не стыдно?!

— Час вам даем на все про все! — объявил мужчина.

Это же булгаковщина чистая, сказал себе молча Максим. Это же Швондеры 2.0, или 3.0, очередная версия ненавидящего вшивую интеллигенцию люмпен-пролетариата на очередном витке русского Уробороса, где все уже в виде фарса — и революционеры, и контрреволюционеры, и интеллигенция, и вши. Неужели он это будет все всерьез воспринимать, неужели он будет сейчас этим паяцам подыгрывать?

— Послушайте, — вежливо произнес он, в уме обсасывая слово «постшвондеровщина», как мятную конфету, — действительно, мы предприятие розничной торговли. Но торгуем мы не родиной, а книгами и писчебумажной продукцией. В своей деятельности мы руководствуемся строго действующим законодательством. Про предателей родины и русофобов в законе ничего не сказано, я утром читал. Сказано про иноагентов. Про иноагентов что у нас сказано? Что книги должны быть маркированы соответствующе, что должны быть в непрозрачной упаковке, что не должны продаваться без предъявления документов, удостоверяющих возраст. Эти требования мы все соблюдаем в точности. Но там ни слова нет про то, что произведения иноагентов запрещены к продаже. Вот образовательная деятельность им запрещена теперь, это мы в курсе. А насчет того, чтобы выбрасывать из магазинов художественную литературу, в законе ничего не сказано. Или там чтобы на площадях ее жечь. По крайней мере, пока что, — не удержался он.

Они, конечно, издевку в его голосе сразу же услышали и окрысились еще больше.

— Убирайте, — приказал мужчина. — Или мы с прокуратурой сюда вернемся. Пускай разбираются!

— Ну в прокуратуре-то уж точно законы должны знать, — ответил ему Максим. — Возвращайтесь. Действительно, пусть разбираются. Но спасибо вам большое за бдительность.

— Ты посмотри, кого ты тут пригрел! — зашипела женщина. — Ты тех, кто против России, пригрел! Кто против СВО! А тут и дети за книжками приходят! Ты сам, что ли, тоже из этих?

Но это она от бессильной злобы шипела, потому что поняла, что не достает Максима ужалить. Сейчас не надо было им отвечать, это они специально провоцировали его, чтобы он в ответ ляпнул что-нибудь прокуратуре на радость. Корректность и непреклонность. Слабоумие и отвага.

— Галина Игоревна, что вы застыли? — строго сказал Максим сотруднице. — Ставьте книги обратно.

— Максим Павлович, ну может быть, хотя бы Невзорова, действительно, уберем от греха подальше? — прошептала она ему. — Ну он-то ведь совсем уже трехнулся!

— Вот вы когда будете собственником, тогда и уберете. А пока что я тут решаю. Обратно ставим.

Скрипнула и грохнула дверь. Эти двое бежали. Победа ль, спросил у себя Максим.

Вокзал был у Вологды — как игрушечный замок: дореволюционный, кирпичный, малоэтажный, но при этом с башенками, а главная башенка — с зубчиками, а сверху — флажок. Выглядел он так, как пластмассовый сладкий подарок с кремлевской елки, такой же красный. На елку в московский Кремль мама Ульяну возила, когда ей было двенадцать, под самый конец детства. В последний вагон в сказку успела — и запомнила ее в деталях, на всю жизнь. Так вокзал у Ульяны образами спаялся-сплавился с пластмассовым кремлевским гостинцем, с путешествием в бесснежный громадный город, сплошь наряженный в электрические гирлянды, с напряженным ожиданием чуда в бесконечной очереди, с живым Дедом Морозом в серебряно-синем кафтане, и с пронзительным ощущением того, что с ней сейчас происходит самое важное за всю ее прошлую и будущую жизнь, происходит то, о чем мечтает любой ребенок на свете. Вологодский вокзал стал для нее как будто филиалом Кремля, тем более что тоже был кирпичный и тоже красный.

И вот Ульяна опять тут оказалась. Репродукторы перелаивались друг с другом, сами себе эхо: звонко, неразборчиво и дробно объявляли поезда. Воздух пах особым вокзальным запахом, как в церкви запах свой особый — тепловозным кадилом и елеем от шпал. На перроне стояли люди, готовящиеся расстаться и люди, ожидающие встречи: проводили, стесняясь друг друга, свои вокзальные ритуалы.

«Фирменный поезд... Номер... Сто двадцать шесть гэ... «Шексна».... Сообщением... Череповец-Москва... Отправится... Со второго пути... В двадцать один час... Пятьдесят восемь... Минут... Повторяю...»

На улице еще было светло — северное солнце валандалось где-то у горизонта, как поплавок. Плоские лужи лежали на асфальте, залитые закатно-красным. Несколько парней в камуфляжной форме курили, хохотали. Такой это был хохот, от которого по коже мураши бежали. Ульяна на них посмотрела самым краешком глаза и все увидела. Это были люди, которые ехали на войну.

Поезд подали новый, красивый, лоснящийся.

Борта светло-серые, по ним ярко-красные буквы — «РЖД». Вокзал был сказочный, царский, а поезд на него прибыл из московского будущего, чтобы забрать Ульяну из отстающей от жизни Вологды туда, где время шло с опережением.

Никто Ульяну не приехал провожать. Матери уже поздно было потом к себе возвращаться, по телефону благословила. Ну ниче, так поехала.

В вагоне было чисто, но неуютно: он не успел еще очеловечиться, оставался пока что необжитой машиной. Цельнометаллический он был и пах одним только металлом; у него внутри все такое нарядное было как будто, а на деле — казенное.

Ульяна села на свое место, напротив хмурой бабки в шали. На улице было тепло, а бабка зябла, куталась. Стала сразу она раскладывать себе еду, не дожидаясь, пока тронется поезд. Ульяна поздоровалась, убрала сумку под сиденье, заглянула в телефон. Не ловило. Проводница пробежала по вагонам, приказала провожающим выходить. На перроне опять забубнили репродукторы. По поезду прошла железная судорога, и вокзал стал отползать назад. Бабка перекрестилась, зашептала обращение к богу. Поехали, замелькали столбы. Повылазили уродские всякие здания, которыми волшебный замок был обстроен со всех сторон. Потом завжикали мимо дачи и гаражи. Потом закатились всем поездом в темный лес. Проводница принесла чай в легковесных тонких подстаканниках, типа как раньше, но не как раньше: чуть не из фольги сделанными, только притворявшихся серебряными. Бабка уминала в одиночку вареные яйца, пахшие серой. Желток на них весь посинел.

Проехали Грязовец.

Ульяна пососала печеньку, которую выдали к чаю, прислушалась к себе. На душе в слова ничего толком не складывалось, но если бы она себя спросила честно: хочу ехать сейчас туда или не хочу? — почему-то ответила бы: не хочу. Так что лишних вопросов она себе задавать не стала. Хлебала чай, играла в алмазики на телефоне. Блестящие стекляшки засыпали полости в голове, в груди. С наполнителем было получше, не так сосала пустота.

— А сколько тут еще до ресторана?

По вагону грохотали голоса, шаркали ботинки. Ульяна от телефона не отлипала, это ее не касалось, пока не стало совсем громко.

— Опачки! Добрый вечер!

Ульяна подняла голову. В проходе зависли двое солдат, заглядывали к ней в купе. Поймали Ульянин взгляд, втиснулись. Один был пустоглазый, жуткий, с тщательно сделанным пробором в русых волосах. Сразу видно, что маньячина. Другой — острижен под бобика, лихой, и видно, что дурак. Бабка сразу свою снедь рукой прикрыла. Но солдатам тут не бабкиного было надо. Тот, который лихой балбес, крутанулся на поручне, как мартышка на ветке, и ловко приземлился рядом с Ульяной.

— Тож до Москвы?

— Пустоглазый собой выход перегородил.

— И мы вот. С побывки едем.

Он уже дотрагивался до ее голого колена своей шершавой зеленой формой, дышал на нее пивом и еще кислятиной какой-то. Бабка вся съежилась, побледнела. Ульяна отодвинулась. Стала смотреть в окно.