Полная версия книги - "Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич"
— Погубили Гондвану, гондоны, — пробормотал вслух Максим. — Какую Гондвану загубили!
В этих упаднических мыслях он и доехал до своего магазина. Запарковался во дворе, посмотрел на себя в зеркало и увидел себя там вдруг потрепанным жизнью малознакомым мужчиной, непохожим на, казалось бы, недавнюю паспортную фотографию. Год за два.
Вздохнул. Вышел.
— Здравствуйте, Максим Павлович! — по-домашнему улыбнулся ему охранник.
— Привет, Валер, — ответно улыбнулся ему Максим и протянул руку.
Проснулась Ульяна из-за полнолуния поздно. Под утро снилось что-то нехорошее, и нужно было раньше из этого сна выпутываться, но даже в нем Ульяна помнила, что снаружи ее ожидает что-то еще более страшное — потому что настоящее.
Расклеила глаза, очнулась, полежала.
Надо было брать билет. На когда? Открыла железнодорожный сайт, полистала поезда, толком не соображая, но нервничая все больше. Дневным ехать или в ночь? От этого простого выбора стало жарко, она отбросила одеяло. В чем дело? Тут же все ясно: конечно, надо как можно скорей к Саше попасть, повидаться с ним. Это с одной стороны. А с другой — надо себя привести в порядок, нельзя к нему чучелом, да еще с такими новостями и с такими предложениями. Но было еще что-то... Черная стрелочка компаса, которая упрямо указывала, мандражируя, в ту сторону, куда Ульяна смотреть не хотела. Куда?
Она держала в руках тяжелый телефон, в оцепенении глядела на экран. Что-то надо было ей сделать. Что-то она должна была сделать.
Позвонить Сашиной маме, вот что.
Позвонить и обсудить с ней планы. Посоветоваться, договориться ехать вместе. Узнать вообще — а ей-то он дозвонился? А если нет? Ульянин-то он номер помнил, а домашний? Надо ведь тогда его матери сказать, что Саша живой!
Ну нет, засомневалась Ульяна. Не может такого быть, чтобы он домашнего номера не знал; и уж кому-кому, а матери он должен был первой набрать! Точно, набрал. Он ее любит, слишком даже любит, любит и к тому же боится. Вот когда она ему запретила о браке с Ульяной заговаривать, он и лапки сложил. Выбрал мать.
А это что значит? А это значит, что она-то в курсе уже, со вчерашнего дня еще, а сама Ульяне звонить не стала, не стала ей ничего сообщать. Значит, даже такое чудо ее никак не смягчило: как она Ульяну отвергала, так и отвергает. С самого начала Татьяна решила ее ненавидеть, просто так, без всякого повода — только потому что Ульяна ее сына старше, ну и из-за ее работы. Недостаточно хороша для ее сыночка.
За что? Да ни за что. Сука она потому что.
А все же, почему она не сказала Ульяне? Почему не поделилась?
Просто из нелюбви? Нет, тут другое что-то.
Из недоверия. А в чем можно Ульяну подозревать? Чего от нее ждать можно? Что поедет в Москву, что будет настаивать на женитьбе. Ульяна-то ей все честно озвучила, в лоб.
Саша спал еще, видимо. Ульяна написала ему «С добрым утром», послала сердечки, сообщила, что скоро к нему приедет. Сердечки были красные, но не такого цвета, как кровь. Хорошо, что есть смайлики, подумала Ульяна. Их проще слать, чем лепить словами.
Дальше валяться было нестерпимо. Ульяна прыжком поднялась, заходила по квартирешке своей, как по клетке. Зубы расчистила до крови, пока кашу варила — паром ошпарилась, мизинчик на ноге больно стукнула об угол. Хватала телефон, проверяла, отбрасывала. Все ждала, пока Татьяна напишет или позвонит ей, чтобы сказать, что Саша жив. И все зря.
Значит, не хочет говорить.
Ну, допустим, Ульяна и наберет ей первая. Признается, что собирается к Саше в Москву, что уже обо всем с ним условилась. Что ей ответят? Чтоб сидела и не тыркалась никуда. Что без нее и за нее все решили уже, и чтобы она не вздумала тут сейчас лезть. Так явственно, так четко у нее в голове Сашина мать это произнесла, своим этим гнусавым голосом, Ульяну аж передернуло.
Пошла на кухню за конфетами. Очень хотелось сладкого. Раньше не было такого, а теперь вот ни с того, ни с сего напало, будто одержимость какая-то. Не было сил ей сопротивляться. Ну, Ульяна отдалась ей и жрала.
Давай, позвони.
Позвони и скажи, что он нашелся, что великая радость — живой, что в Москве, что в таком-то госпитале, извинись за все, что наговорила, прими, признай, предложи поехать вместе, чего тебе стоит?
Не звонила.
Ульяна все ногти съела, а Сашина мать все отказывалась звонить, не хотела брать Ульяну в невестки. Сука — сука и есть. Не звонила, пока Ульяна у парикмахера сидела, не звонила, пока та вещи выбирала для Москвы. Потому что решила Ульяну задвинуть совсем, сбросить ее, как самосвалы шлак сбрасывают, в карьер, и жить спокойно без нее и без ее ребеночка.
Если так, шептала Ульяна, глядясь в зеркало — уже подстриженная, красивая и злая, а злая, потому что обманутая Сашиной матерью, если так, то и я тебе звонить не стану, и не буду тебя предупреждать, что еду. Может быть, ты и сама уже в поезде, а я зря тут ждала целый день, пока ты соберешься, пока одумаешься. Только время потеряла зря, подарила тебе.
Надо было сразу же встать и первым поездом туда мчаться, чтобы опередить тебя. Чтобы ты не успела ему в уши налить, какая я шлюха, какая корыстная, какая неверная. Мальчиков с детства учат матери на слово верить, материнское слово святое и тяжелое, сомневаться в нем грех; поди его перебей чем-нибудь — ничем не перебьешь. Оно все, что хочешь, перевесит.
Ульяна снова написала Саше — на этот номер, с которого он звонил. Там ответили, что у Саши сейчас врач, осмотр; но что он спрашивал про нее, когда будет. Стоило у него про мать сейчас выяснять? Подмывало написать: едет к тебе мама? Или приехала уже? Ульяна посомневалась-посомневалась — и не стала. Как будет — так и будет, объяснила себе она. Если он про мать с ней сам первый не заговаривает, значит, не хочет.
А по самому дну юркнула такая скользкая мыслишка, даже толком не упакованная в слова: а если ты сам не торопишься ее позвать, то я-то уж точно тебя торопить не буду. Уж не я тебе о ней напоминать буду, если ты ее забыл. И нету тут ничего подлого, у тебя с ней своя семья, а у меня с тобой своя будет. Юркнула и закопалась в ил.
Если она не знает, то пусть пока и не знает. Надо выиграть время. У Сашиной матери время надо выиграть. Потому что иначе Татьяна Николаевна Ульянку сожрет просто, да и дело с концом.
Вот это во сне и было, как будто вспомнила она. Про Татьяну там было. Что нельзя ей ничего говорить, потому что она тогда все отменит, все запретит, все испортит. Она во сне Ульяну к Саше не впускала, врала ей, дескать если Ульяна зайдет, Саша умрет. Врала, врала, врала. Хотела просто его себе оставить, чтобы он служил ей до упора.
Ульяна снова открыла поезда. Оставался из нормального вечерний, который в шесть утра прибывал. Купила билет в купе, разница с плацкартой была небольшая. Надо было выспаться. Надо было во всеоружии к Саше явиться. Денег сколько-то на карте еще оставалось, на поездку должно было хватить, если у тети Марины жить.
А там — или пан, или пропал.
Как Саша решит.
Первая половина дня прошла без инцидентов — Максим составлял заказы, вымаливал скидки на новые наименования, как мог, отбивался от шлака, который издательства в нагрузку прибавляли к бестселлерам. Не вылезал из своего кабинета, в общем. Но и не сильно переработал. Лето у книжных мертвый сезон, главное до первого сентября продержаться, когда народ за учебниками и тетрадями пойдет, и случайно вместе с линейками и ластиками прикупит и приуроченного, как обычно, к back-to-school, свежего Пелевина, или что там в этом году будет из актуального.
На обед Максим отправился через основной вход, на кассах выкладки поправил, отечески погладил модные детские книги, причесал интеллектуальную прозу, поправил нобелевских и букеровских лауреатов, осмотрел витрину, выкладки — и остался всем в целом доволен. Это все выглядело достойно. За этим всем читалось определенное сообщение.