Полная версия книги - "Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд"

В самом деле, птица заслуживает быть воспетой в поэтической форме, как это сделано арабами. Я сообщу здесь еще кое-что о ее поведении; промеров ее я дать не могу, так как хотя я видел птицу сотню раз, но ни разу не мог ее убить, очень часто стреляя по ней, правда всегда из винтовки и влет ^[100]. Нельзя представить себе более красивого полета, чем полет скомороха. Именно за полет получил он свое название. Если верблюда можно назвать кораблем пустыни, нашу птицу, пожалуй, с большим правом можно назвать воздушным кораблем; первого можно сравнить лишь с тяжеловесным грузовым судном, второго — с идеально быстроходным парусником. Полет его столь своеобразен, что его можно узнать на любом расстоянии, и тот, кто его хоть раз видел, никогда не спутает ни с чем другим. Это не полет, это пляска, плавание, кривляние, прыжки, кувырканье, игра, дурачество в воздухе; вот скоморох спокойно рассекает синеву, не двигая крыльями; вот он очертя голову бросается глубоко вниз, крутится, вертится так, что почти оборачивается спиной вниз; вот он с радостным «хи-хи-хи!» снова взмывает в вышину, паря и несясь в эфире; вот он летит, равномерно и очень быстро взмахивая крыльями; вот он, подобно чернокрылой кане, высоко поднимает над телом концы своих крыльев и со свистом устремляется вниз — каждый момент этот фантазер, этот шут меняет свои фокусы. Он болтается в воздухе, как ему взбредет в голову — без всякой правильности, без нужды, без смысла, но с фацией каждого движения; он летает, как кажется, только ради игры, а не потому, что отправился на добычу. Кажется, что все враги хищных птиц думают так же, как я, — никогда не видел я, чтобы его преследовала крикливая стая ворон или дразнило какое-нибудь другое животное. Конечно, все они любуются воздушным плясуном, этим придурковатым малым, который может только развеселить, но никогда не повредит. Конечно, величественно парит в воздухе орел, конечно, любитель птиц радуется благородству царственной птицы, но по сравнению со скоморохом благородный орел кажется бесконечно неуклюжим, и скоморох своими дурачествами отвлекает на себя внимание обожателей «князя летящих стай». Собственно, описать полет скомороха невозможно, но кто его раз видел, никогда не забудет — вот лучшее описание. Но я хочу еще прибавить, что скоморох, несмотря на свои игры, никогда не забывает собственной безопасности; он всегда держится на достаточном расстоянии от человека.

Родина скомороха — степи на юг от 16° с. ш.: Беллед-Гакха, Сеннар, Кордофан, Абиссиния, где его весьма метко называют «хевеи-семмеи» — небесной обезьяной, затем Дар-эль-Фур (Дарфур) и т. д. Здесь строит он на высоком дереве плоские гнезда, в которых, по свидетельству туземцев, бывает от двух до четырех яиц. Гейглин получил из одного гнезда двух летных птенцов и живыми привез их в Вену. Скоморох ест на воле только рептилий, преимущественно змей, почему должен считаться истинным благодетелем человечества. Его лапы, одетые крепкими, большими и толстыми чешуями, с превосходными, чрезвычайно острыми когтями достаточно защищены против ядовитых зубов випер (в широком смысле этого слова), являясь по отношению к этим последним страшным оружием. Плотное оперение, более плотное, чем у прочих змееядов, защищает грудь и брюхо. Перья этих частей тела очень длинные, твердые, чрезвычайно гибкие; окраска их — насыщенно черная, без какого бы то ни было оттенка; при жизни, как у венценосного журавля, оперенье покрыто сероватым налетом.

Скоморох, подобно всем пожирателям рептилий, очень прожорлив, вылетает он на добычу рано утром, покрывает огромные расстояния и к полудню регулярно появляется у водопоев: рек или дождевых луж, чтобы напиться. Здесь он остается на несколько часов, купается, чистится, но при малейшей помехе взлетает и удаляется, никогда не опускаясь вновь. Лишь случайно достается он охотнику; регулярно охотиться за собой он не дает. Он чрезвычайно осторожен.

Страус

Величайшая из всех птиц (Struthio camelus) — страус, он занимает, как показывает латинское название, такое же место среди птиц, как верблюд среди млекопитающих. Как и этот последний, создан он для пустыни и для сухих степей, как и последний, способен он к продолжительному бегу; да, он поразительно похож на него даже по форме своего тела. Его высокие крепкие ноги, его мозолистые ступни о двух пальцах, его длинная сухощавая шея, фантастическая голова, свидетельствующая о его глупости, хорошо развитые грудные наросты и т. д. одинаково живо напоминают нам верблюда, как и его поведение и образ жизни. Приняв во внимание его место в ряду животных, нельзя заметить никакой особенности в образе его жизни, кроме того, что страус в противоположность верблюду много и часто пьет — по крайней мере, так делает он в неволе; в остальном же он во всех отношениях походит на верблюда. Он представляет собой переходную форму между классами млекопитающих и птиц; его скелет сходен с первыми, форма его тела и способ размножения — с последними.

На свободе страус принадлежит к самым пугливым животным, какие только известны. Редко удается подойти к стаду страусов так близко, чтобы можно было отличить самцов от самок; по большей части они поспешно рассыпаются по всем направлениям. Эта недосягаемость и дикость птицы и есть причина различных и часто совершенно противоречивых мнений, господствующих до настоящего времени между естествоиспытателями об этой птице и ее образе жизни.

Выведение птенцов страуса более всего возбуждало самые оживленные споры. Некоторые рассказывают, что страус кроме яиц, предназначенных им для вывода птенцов, сохраняет еще другие, им в пищу; иные утверждают, что самка страуса сторожит в точно определенном направлении и отдалении от гнезда, пристально следя глазами, устремленными на него так, что нужно только идти по направлению ее глаз, чтобы найти яйца, и т. д. Все это, как кажется, гипотезы, которые едва ли доведут наблюдение до степени ученого положения. Все то, что мы знаем о страусе, знаем мы от Левайана и от арабов; первому не хотят, а последним не смеют верить, и так стоим мы и по сей день на старом месте. И я тоже не в состоянии сообщить мои собственные наблюдения, но могу дать здесь только вывод моих исследований понаслышке и далек от того, чтобы придать им значение истины, основанной на фактах.

Итак, по рассказам арабов, и в особенности правдивых бедуинов, страус в Кордофане откладывает яйца в феврале, марте и апреле в углубление, им самим вырытое в песке. Число их бывает различно, смотря по обстоятельствам; за среднее число мы можем принять приблизительно 12. Днем он покрывает яйца песком ^[101], ночью сам сидит на них. Высиживание продолжается приблизительно шесть недель; вылупившиеся птенцы величиною с наших петушков-корольков. Такими получил я их от туземцев и могу сообщить о них кое-что более точное.

Эти премиленькие животные похожи скорее на ежа, чем на птицу. Они покрыты не перьями, но жесткими и твердыми рогообразными иглами, похожими на ежовые, которые расходятся по всем направлениям. Поведение молодых страусов то же, что и дроф и кур; только что вылупившись, они бегают, подобно этим последним, так же проворно и ловко и искусно ищут себе пищу. Как молодые цыплята не пользуются у кур особенным уходом и не кормятся нарочно припасенными для того яйцами, так же мало нуждаются молодые страусы в подобной заботливости со стороны старших, которые, как мне кажется, совершенно неспособны оказывать им ее. Я думаю, что молодые недолго бывают руководимы старыми, напротив, они скоро сами должны искать себе пропитание. Приблизительно у двухнедельных птенцов, каковых было у нас десять штук, мы заметили, что они вовсе не пользовались помощью старых.