Полная версия книги - "Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд"

После того как я убедился в сострадании всех дам, носящих перья марабу, я хочу представить им самое птицу. Она не очень привлекательна, еще менее красива, но, по крайней мере, оригинальна. Наружностью походит на аиста, только гораздо больше и гораздо безобразнее его; шея и голова ее без перьев; первая — с большим зобом, последняя — с таким же клювом; перья ее на спине зеленовато-голубые, на груди и на всех остальных нижних частях тела окрашены в белый цвет; точно такими же являются черные от природы ноги, которые от неопрятности постоянно покрыты белым слоем. Украшения наших дам составляют подхвостные перья.

Если мы хотим составить себе о ней верную картину, то надо представить себе какого-нибудь подмастерья, одетого в послеобеденное время в воскресенье в голубой фрак, белую жилетку, нанковые панталоны, который, чтобы увенчать свой чудесный наряд, надевает на свою высоко поднятую голову красненькую шапочку. Воображению при этом не приходится много помогать действительности; каждое хорошее изображение вызовет в нас то же впечатление. Сходство голубой спины марабу и точно так же разрисованных остро обрезанных крыльев с темным фраком его белой передней стороны и обрызганных грязью ног с белым жилетом и такими же панталонами поразительно! При этом он так втягивает шею, что голова, как у человека, плотно сидит на плечах, и это-то положение делает карикатуру еще резче.

Поведение марабу вполне согласуется с его наружностью, в нем проявляется стоическое, ненарушимое спокойствие. Каждое движение его, походка, каждый взгляд его рассчитан и верно отмерен. Когда охотник преследует его, он тихонько осматривается, с важным видом измеряет расстояние между собой и своим врагом и сообразует с ним шаги свои. Если идут тихо, и он идет тихо, если шаги ускоряют, и он ускоряет их, если охотник останавливается, и он быстро останавливается. На большой равнине, где он постоянно может держаться на каком угодно расстоянии от охотника, он никогда не позволит выстрелить в себя, никогда также не поднимается вверх, но постоянно идет от стрелка на одинаковом расстоянии, в двух- или трехстах шагах, и притом с такой же скоростью, как и его преследователь. Он поразительно умен и верно знает, на каком расстоянии настигнет его губительный ружейный выстрел.

В Судане не преследуют эту птицу, потому что не знают достоинства ее перьев ^[96]. Здесь ее, вернее всего, можно встретить на городских бойнях, где она является, чтобы пожирать остатки убитых животных. Вместе со стервятниками она набрасывается на падаль, но убить ее здесь несравненно труднее, нежели тех. Ее осторожность так велика, что она даже — чего никогда не делает стервятник — выставляет караульных и всегда сумеет укрыться от приближающегося охотника. Этот факт кажется невероятным, потому что она принадлежит к самым прожорливым птицам, какие только известны.

Мы вынули из ее зоба цельные уши и кости убитого скота, которые другая птица никак не могла бы проглотить, и сделали однажды наблюдение, показавшееся мне чем-то ужасным. Один из моих слуг выстрелом раздробил марабу обе ноги и одну кость на крыле, но был настолько жесток, что не убил тотчас же раненое животное, а принес его в наше жилище еще живым. В тот момент сдирали кожу с больших коршунов, и мясо их лежало большими кучами вокруг работников. Охотник бросил марабу моему помощнику; птица, разумеется, разбилась, но тотчас с жадностью начала глотать лежащие перед ней куски мяса. Я убил ее в ту же минуту.

Другой раз видел я 10 или 12 штук этих птиц, которые ловили рыбу в Белом Ниле. Они обладают в этом деле большой ловкостью; и действительно, одна из них скорехонько изловила большую рыбу, которая и была тотчас же проглочена и отправлена в зоб. Рыба еще была жива, трепетала в зобу и вытягивала его на целый фут ^[97]. Тотчас подошли к нему его товарищи и так усердно стали хватать его за зоб, что он мог избавиться от их хищнических намерений только посредством бегства.

Как все умные животные, марабу в неволе скоро делается ручным. У меня был один, выказывающий мне большую привязанность за то, что я кормил его. Он ходил за мной по всему дому и при всяком возвращении моем домой после отлучки выражал живейшую радость. Он шел мне навстречу, кивал головкой и издавал радостное щебетание или прыгал вокруг меня со всевозможными забавными движениями и жестами. Но наша дружба скоро прекратилась, после того как он приобрел себе товарища, и после моего двухмесячного отсутствия он уже не узнал меня более.

Стервятник

Когда умирает животное на далеком, холодном Севере, природа покрывает труп его своим снежным саваном, кристаллизует жидкие части его тела и обращает их в твердую массу, которая, как нам доказывают найденные в ледяных пустынях мамонты, в течение нескольких тысяч лет вполне сохраняется от разложения; на Юге хоронит она падших животных совсем иначе. Тот же свет, та же теплота, которые так чудесно способствуют жизни и процветанию животных и растений, действуют с той же силой и на их разрушение и в несколько часов производят в трупах сильнейшее разложение. Но чтобы тело, выделившееся из ряда живых, не подвергло опасности прочие живущие существа, создатель послал туда, в страны, сжигаемые тропическим солнцем, своих вестников — стервятников.

Прежде чем труп, разлагаясь на свои первоначальные животные вещества, заразит воздух, являются они, всегда готовые, всегда неутомимые стражи, истребляют вредное, пожирают вещества, предназначенные уничтожению, и препятствуют распространению ядовитых газов. Нам известны восемь видов этих очистителей атмосферы в Северо-Восточной Африке: Neophoron percnopterus, N. pileatus, или monachus, Vultur (Gyps) fulvus, Gyps rueppeli mihi, G. bengalensis, Vultur occipitalis Burchel, Otogyps auricularis и O. Pennatus, Nobis. Среди них оба грифа самые большие, так как развернутые крылья их достигают часто до 10 футов (немецких), собственно же грифы — стервятники, из которых Neophoron pileatus величиной не более нашего черного ворона, — самые маленькие.

На краю пустыни лежит издохший верблюд. Он не достиг Нила, хотя погонщик за день до того снял с утомленного животного его ношу и оставил идти развьюченным подле навьюченных животных; он пал совершенно обессиленный. Господин его, расставаясь с ним не без горя, вследствие понесенных с его смертью убытков оставляет его нетронутым, так как религия запрещает употреблять что-нибудь снятое с мертвого животного, убитого не по принятому обычаю.

Меня удивляет, что воющие гиены, выходящие в ночное время за добычей, не нашли эту лакомую падаль; на следующее утро верблюд лежит еще не растерзанным на своем смертном одре. Утром в пустыне и тихо, и прохладно, только незадолго до солнечного восхода начинают свое пение степные жаворонки. Неужели это погребальная песнь над падалью? А почему бы и нет!

Труп уже разложился, смертная оцепенелость прошла, глаза глубоко впали, верхняя кожа начинает кое-где лопаться, изо рта и носа течет вонючая жидкость. Внутри происходит брожение и шум; вещества оставляют свои прежние соединения, чтобы вступить в новые; отделившиеся газы вздули живот и хотят, как кажется, проложить себе дорогу наружу, чтобы далеко распространить свой ядовитый запах.

Вот появляется на горизонте с первыми лучами утреннего солнца ворон. Его белая грудь мелькает перед нашими глазами уже издалека, и мы узнаем в нем нашего старого знакомого: это Corvus scapulatus. Он, как видно, уже заметил падаль, потому что кричит и приближается к ней, быстро размахивая крыльями, кружится несколько времени над павшим животным, потом опускается, раскачивается немного вперед и, сложив свои крылья, становится на землю в не слишком далеком расстоянии, затем быстро приближается и, заботливо рассматривая, медленно обходит труп несколько раз кругом.