Полная версия книги - "Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира"

Ульяна так и идёт рядом. Правда, слышу, как говорит своей подружке в трубку:

— Я рюкзак в столовой забыла. Ты не забрала? А, всё поняла. Спасибо… Нет, Жень, я потом объясню. Всё нормально.

Убирает телефон в карман и быстро убегает в сторону столовой.

Я варюсь в жгучем разочаровании в ожидании Игоря, поглядывая в том направлении, где она исчезла.

Вообще-то с парковки видно только часть столовки, да и то, лишь пара окон и глухая стена. Вход не видно, и я понятия не имею, нашла ли Ульяна свой рюкзак и пошла ли на пары.

Когда мерседес подъезжает, забираюсь назад и разваливаюсь полулёжа.

Башка тяжеленная.

— Всё хорошо, Филипп Всеволодович? — спрашивает с участием водитель.

— Со мной не бывает хорошо, — невесело усмехаюсь я. — Поехали.

Но он не трогается с места. Чего мы ждём-то?

Не успеваю быкануть и как-то возмутиться, как задняя дверь распахивается и в салоне появляется Ульяна. От неожиданности, что я тут валяюсь и занимаю почти всё кресло, она почти падает на меня. Её рюкзак валится на коврик, дверь захлопывается сама.

— Ой, прости, — выдыхает Уля и начинает суетиться, собираясь подняться.

Но я не даю. Обнимаю девушку за плечи, поднимаю перегородку, спроваживая нахер Игоря.

Вот теперь мы едем. И я чувствую массу всего неправильного от того, что держу эту девчонку в своих руках.

Сначала ревность, а теперь вот оглушающее чувство какого-то дичайшего восторга.

Это всё неправильно.

Но вместе с тем сейчас я не раздумывая убил бы, если кто-то попытался бы её отнять.

Глава 24

Уязвимый

Ульяна

Я не знаю, почему так безропотно следую за Филиппом, пока он ведёт меня прямиком в свою комнату.

Хорошо хоть нам не попадается навстречу тётя или её муж. Потому что я не знаю, как объяснила бы им вот это всё.

Ладно… Я просто обработаю ему рану, попробую заклеить пластырем или специальным клеем, а потом уйду.

Или попробую поговорить с ним по-человечески. Узнаю про Макса…

— Посиди-ка пока, — вталкивает меня Филипп в свои мрачные хоромы.

А сам тут же уходит, закрыв дверь.

Я осматриваюсь и невольно принюхиваюсь.

Тут пахнет сигаретами и парфюмом. На столе стеклянный стакан с окурками, ноутбук, колонки. Вообще-то много всякой техники, типа игровой приставки, новомодных наушников, джойстиков…

Перевожу взгляд на встроенный шкаф, открываю дверцу.

Но это не шкаф, а гардеробная. Опасливо заглядываю внутрь.

Удивительно, но тут чисто. Все вещи разложены по полочкам или висят на плечиках. Обувь тоже в ровный рядок выставлена.

Хлопает дверь, и я резко отшатываюсь от дверного проёма.

Филипп хмуро на меня косится. В руках у него пластиковая коробка — аптечка.

— Так… Давай посмотрим, что там есть, — пытаюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

Забираю аптечку, мечусь взглядом по пространству, не зная куда сесть.

Либо на кресло, либо на кровать. И я выбираю второе.

Сажусь на самый край, изучаю содержимое ящика.

Перекись есть, ватные диски, пластырь широкий. Клея нет, ну и ладно.

— Садись, — указываю на пол перед собой.

Филипп какое-то время просто стоит, разглядывая меня с нечитаемым выражением лица. Потом молча опускается на пол, спиной ко мне, и вытягивая ноги.

Я осторожно раздвигаю его волосы на затылке. Пальцы тут же становятся липкими от крови. Рана длинная, но неглубокая. Камень рассёк кожу, но череп цел — и на том спасибо.

— Будет щипать, — предупреждаю, смачивая ватный диск перекисью.

— Мне плевать, — бросает он.

Прижимаю диск к ране. Перекись шипит, пенится. Филипп даже не дёргается. Сидит как каменная глыба.

Меняю диск. Потом ещё один. Кровь никак не хочет останавливаться, пропитывает вату мгновенно.

— Тебе бы швы наложить, — бормочу, прикусив губу.

— Обойдусь.

— Филипп, это серьёзно.

— Я сказал — обойдусь.

Ладно. Спорить с ним не буду.

Прижимаю чистый диск к ране и держу, пережидая, пока кровь хоть немного уймётся. Потом убираю. Края уже не сочатся, только поблёскивают влажно. Пусть подышит. Заклеивать такое нельзя — только хуже будет.

— Пока не заклеиваю… Пусть подсохнет. Потом посмотрим.

Он не отвечает. Не встаёт. Сидит так же, спиной ко мне.

Я собираю все окровавленные диски, потом вытираю пальцы чистой ватой. И вот сейчас бы встать и уйти. Сказать «выздоравливай» и закрыть за собой дверь.

Но я не двигаюсь.

Потому что его затылок прямо передо мной, и белые волосы вокруг раны слиплись от крови, и от него пахнет сигаретами и чем-то тёплым, и мне хочется провести ладонью по его макушке. Просто провести. Не знаю, зачем.

— Спасибо, — говорит Филипп.

Тихо. Почти неслышно. Как будто это слово царапает ему горло.

За всё время, что я здесь живу, он ни разу не говорил мне «спасибо». Ни разу не говорил ничего, в чём было бы хоть немного человеческого тепла.

— Не за что, — отвечаю, и голос всё-таки предательски дрожит.

— Я не трогал твоего Литвинова, — произносит Филипп всё так же, не оборачиваясь. — Мне нахер не сдался этот задрот.

— Тогда почему он пропал?

— Откуда мне знать? Почему ты вообще решила, что это я?

— Потому что всё плохое в этой академии так или иначе связано с тобой.

Он невесело хмыкает.

— Ладно. Справедливо.

Я кручу в пальцах крышку от перекиси, не зная, что делать дальше. Уйти? Остаться? Спросить про Эвелину? Нет, господи…

Про Эвелину я точно ничего не хочу знать.

— Ладно… — начинаю шевелиться, пытаюсь встать.

Молчание как-то затянулось.

Но Филипп не даёт мне подняться. Спиной прижимается к моим ногам и медленно опускает голову на мои колени. Край белой юбки пачкается кровью, но мне почему-то плевать.

Филипп поднимает взгляд, разглядывая меня вверх тормашками. На его лице вообще нет никаких эмоций, которые сказали бы мне, что он намерен делать.

Внезапно он очень тихо, едва шевеля губами, произносит:

— Дотронься до меня.

Боже… Что?

Я не должна играть в его игры.

Надо встать и уйти! Это лучшее, что я могу сейчас сделать. Но я остаюсь сидеть на месте, правда, не решаясь его потрогать.

А Филипп давит своим взглядом и вновь повторяет:

— Дотронься, Ульяна.

Робко касаюсь его подбородка, и Филипп морщится, словно ему больно. Веду пальцами по скуле, останавливаюсь на татуировке. Обвожу крест по контуру.

Филипп закрывает глаза, и так намного легче. Осмелев, веду пальцем к его губам, провожу по нижней, по верхней. Он невесомо целует подушечку пальца, потом прикусывает и открывает глаза.

Воздух в комнате будто накаляется.

Он такой красивый парень… И сейчас кажется мне уязвимым. И совершенно нормальным в этой уязвимости.

Не психом.

Не чудовищем.

Просто мальчиком, который нуждается в любви.

Или нуждался раньше, но не получил. И теперь всё вот так. Он болен.

— Уля, — выдыхает Филипп, обдавая жаром мои пальцы. — Тебе… правда лучше уехать. Ты тут лишняя.

Свет в комнате словно меркнет. Сердце пропускает удар.

Отталкиваю его, на дрожащих ногах поднимаюсь и вылетаю из комнаты.

Глава 25

Страшнее, потому что интимнее

Фил

Её страница прогружается. Кристина.

Последний раз в сети — 395 дней назад.

На аватарке счастливое лицо, словно и не было того, что она пережила, находясь в этом доме.

Находясь рядом со мной.

Вожу пальцем по экрану. Дотрагиваюсь до щеки, до губ, до косы.

То, что произошло с Кристиной, стало последней точкой невозврата. Моим полным обращением из человека в чудовище, которое больше ничего не хочет чувствовать. Отказывается чувствовать!

Она просто стала жертвой отца. А я ничего не сделал…

Вырубаю комп, и в комнате становится темно.

Забираюсь на подоконник, курю в открытое окно.

Ульяна убежала несколько часов назад, но, кажется, прошли годы.