Полная версия книги - "Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира"

Но, чёрт возьми, боюсь.

— Если ты меня изнасилуешь, я пойду в полицию, — мой голос подрагивает.

— Зачем мне тебя насиловать? — изумляется Филипп. — Ты отдашься сама.

Господи… Что?

У меня уши горят от его слов.

— Ты же не жертва, Уля, — продолжает он на полном серьёзе. — Ты не позволишь мне так тебя унизить. Будешь верить в то, что сделала это по собственному желанию. Сама захотела такое чудовище, как я.

Что он несёт, боже?

Зажмуриваюсь, качаю головой.

— Уходи. Я не хочу. И не захочу… — мой голос похож на жалобный писк.

А потом я затихаю. Потому что губы Филиппа невесомо прикасаются к моей шее. Спускаются ниже. А потом снова выше.

В ушах у меня стучит пульс, и я цепляюсь лишь за этот звук.

Поверить не могу, что оказалась в этой точке невозврата.

Поверить не могу, что тело откликается.

Почему?

Почему мурашки бегают по коже?

Почему я реагирую на этого психопата?

Он больше ничего не говорит, общаясь со мной лишь собственным телом, языком, губами и зубами.

Моё тело будто парализовано, я даже оттолкнуть его не могу.

И в какой-то момент перестаю пытаться.

Его рот находит моё ухо, прикусывает мочку, и у меня вырывается звук, которого я от себя не ожидала. Тихий, задушенный стон, который я пытаюсь проглотить обратно, но поздно.

Филипп замирает. Отстраняется ровно на секунду, и в темноте я вижу его глаза, яркие даже без света. В них что-то переключается. Что-то голодное и хищное, от чего у меня поджимаются пальцы на ногах.

Он целует меня. Не напористо и жёстко. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать каждое движение его губ, каждое прикосновение языка, каждый выдох. И от этой медленности меня ведёт сильнее, чем от любого напора.

Мои руки, которые должны его оттолкнуть, почему-то лежат на его плечах. Не отталкивают. Просто лежат. А потом пальцы сами сжимаются на ткани его футболки.

Филипп опускается ниже. Целует ключицу, сдвигая ворот моей футболки. Его ладонь скользит по моему бедру, и я выгибаюсь, хотя приказываю себе лежать неподвижно.

Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй.

Реагирую.

Каждой клеткой.

Почему?

Его рука забирается под футболку, ложится на голый живот, и от этого прикосновения меня прошивает таким разрядом, что я хватаю воздух ртом.

— Видишь, — хрипит он мне в кожу. — Не насилие.

И я ненавижу его за эти слова, потому что он прав. Потому что сама льну к нему навстречу, потому что мои пальцы уже не на его футболке, а в его волосах, и потому что мне хочется, чтобы он не останавливался. Хочется так сильно, что стыд отступает, и страх отступает, и здравый смысл тоже отступает, остаётся только его рот на моей коже и его руки, которые знают, куда двигаться.

Он стягивает мою футболку выше, целует рёбра, живот, и я закусываю губу почти до крови, чтобы не стонать. Не дать ему этого удовольствия. Не дать ему знать, что он выигрывает.

Но он знает. Конечно, знает.

Его пальцы цепляют резинку моих шорт, и я не останавливаю его. Не останавливаю. Лежу, вцепившись в простыню, с закрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем, и жду. Жду, что будет дальше, потому что я уже не могу сказать «нет». Не могу и не хочу. И это самое страшное.

Его губы скользят по краю шорт, дыхание обжигает кожу внизу живота. Я запрокидываю голову, сжимаю зубы. Пальцы в его волосах сжимаются крепче, и я не понимаю уже, притягиваю я его или пытаюсь удержать.

Филипп поднимается. Нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Смотрит внимательно, как будто читает что-то на моём лице. Я открываю глаза и утыкаюсь в его взгляд.

И мне страшно от того, что я в нём вижу.

Не похоть. Не жестокость. Не азарт.

Голод. Тот самый, который невозможно утолить простыми поцелуями.

Как мы вообще очутились здесь?

После всего, что я знаю о нём… Вообще после всего, что между нами было.

Почему. Я. Не хочу. Прекращать?

— Скажи, что хочешь меня, — произносит он тихо.

Тяжело сглатываю.

— Скажи, — повторяет он. Его большой палец скользит по моим губам, сминая их и отпуская. — Скажи, Уля.

И я почти говорю. Почти. Слово уже на языке, уже в горле, ещё секунда, и оно вырвется наружу, потому что тело кричит «да», и кожа горит везде, где он касался, и между ног пульсирует так, что больно.

Почти.

Филипп наклоняется ближе. Его губы в миллиметре от моих. Я чувствую его дыхание, рваное, горячее. Приподнимаюсь навстречу, потому что тело уже не слушается.

А он резко отстраняется.

Как будто его дёрнули назад за шкирку. Садится на край кровати, спиной ко мне. Опускает голову, упирается локтями в колени.

Моя футболка задрана, дыхание рваное, сбитое. А тело продолжает пульсировать и хотеть его.

— Филипп…

— Нет, — выдыхает глухо.

Резко встаёт и идёт к двери.

Через мгновение его уже нет в этой комнате. Словно и не было до этого, и мне это всё приснилось.

Но не приснилось.

Рывком одёргиваю футболку, сворачиваюсь в клубок.

По телу расползается густой, липкий стыд. За то, что когда он ушёл, первое, что я почувствовала, — не облегчение.

Разочарование.

Я больная.

Больная!

Глава 21

Не способен чувствовать

Фил

Утром курю на крыльце, в ожидании Игоря. Он меняет на мерсе колесо, которое так не вовремя спустило.

Ульяна тоже вышла. Неуверенно топчется поблизости. Ловлю её взгляды украдкой на себе, но ближе она не подходит.

И нет, мы не будем говорить о прошлой ночи. Я и внутренний голос свой вырубил, чтобы даже мысленно всё это не мусолить.

Короче, ей повезло — я её не трахнул. Всё!

Наконец машина готова, Игорь подгоняет её ко входу. Ульяна садится назад, я вперёд.

Прибавляю громкость магнитолы, там играет что-то инструментальное без слов. Пойдёт.

Любой громкий шум, чтобы не думать о…

Сука, но я всё же думаю!

И эта мелодия в салоне авто будто накладывает спецэффектов на воспоминания. И мы двигаемся с Ульяной под эту музыку. Мои губы скользят по её коже. Мои глаза пожирают её лицо и тело. Мои уши в экстазе, блять, от её стонов.

Убавляю музыку, въёбываю кулаком в пластик панели. И откидываюсь затылком в подголовник.

Ульяна там сзади притихла, и мне жизненно необходимо на неё взглянуть.

Оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. В её глазах лёгкая паника.

Вполне нормальная на меня реакция. Привычная даже.

Я не отворачиваюсь, зависая на её лице. На губах, которые она время от времени покусывает, на проступающем на щеках румянце, на косе, лежащей на плече, на двух забавных родинках: одна возле носа, другая на подбородке. Кажется, я не замечал их раньше.

Одной рукой впиваюсь в обшивку кресла, сдерживая себя на месте.

Хочется перемахнуть назад, отгородиться от Игоря и всего, что происходит вне этого салона. И вновь почувствовать её гладкое тело, её дыхание на своих губах.

Машина резко останавливается, и я не сразу понимаю, что мы приехали.

Внутренне встряхнувшись, покидаю тачку. Вижу Ларина, Северцева, Эвелину у ворот и направляюсь к ним.

— Филипп, — раздаётся сзади.

Резко разворачиваюсь.

Ульяна уже вышла из машины. Робко двигается в мою сторону, а я молча дожидаюсь её, сжимая ладони в кулаки, пряча их в карманы брюк.

Желание к ней прикоснуться просто нестерпимое.

— Нам надо поговорить, — произносит она твёрдо, подходя так близко, что я улавливаю аромат её шампуня.

— О чём?

В моих мыслях лишь прошлая ночь. И это единственная тема, которую я не стану поднимать.

— О Марке, — вдруг выдыхает Уля.

От его имени на её устах во мне начинает подниматься волна гнева.

— О моём брате? — просаживается мой голос. — Что тебе нужно от моего брата?

— Мне нужно с ним поговорить, — кажется, она даже не замечает, на каком волоске я вишу, чтобы не взорваться. — Можешь дать его номер?