Полная версия книги - "Академия подонков (СИ) - Мэй Тори"

— Теперь слушай сюда: если все, что рассказала Полина, правда, то отец пошлет тебя после первой же предъявы, Буш.

— Он ответит, — упрямлюсь. Наше с папой общение всегда было доверительным. Кажется…

— Ха, он столько лет скрывал залёт и аборт, и дальше будет. Ему нахрен не сдалось, чтобы ты в его личную жизнь лез, — Фил отхлебывает напиток и кривится, — поверь моему опыту. Когда мой батя новую мать решил мне представить — его отцовской вежливости хватило ровно на одну мою истерику. Затем меня послали, объяснив, что я еще сосунок, чтобы его жизни учить.

— Пиздец… — заключаю, вспоминая состояние Абрамыча после переезда деканши и Майи к ним в дом.

Тогда-то он и ушел в себя, а утешением было общение с Линой, которая сгинула в небытие.

— Так что, Буш, оставь свои детские фантазии на тему откровенных разговоров. Прощупай почву сначала.

Понимаю, что не спеша щупать почву точно не выйдет, меня разрывает на куски, а кровавые ошметки по сторонам разлетаются.

Он мне, шестнадцатилетнему пацану, запретил общаться с Полиной, зная, что это моя первая, блядь, вторая и третья любовь!

Мне кажется, я влюбился в нее еще тогда, когда при ее появлении соску выплюнул, пытаясь казаться старше и самостоятельнее.

Родители долгие годы отучить не могли, а слюнявая и беззубая малышка Баженова — справилась.

В ее присутствии мне всегда хотелось быть лучше, и в подростковом возрасте я уже точно знал, что для меня это не просто дружба семьями, не просто, блядь, общие хобби и интересы.

Я втрескался. Втрескался, и был уверен, что это взаимно, поскольку она доросла до того возраста, когда люди начинают проявлять первую романтическую симпатию друг к другу.

Пчела на пару лет младше, поэтому своего первого поцелуя мне пришлось ждать долго, и я принципиально хранил «верность». Пока друзья сосались и лобзались со сверстницами, я томился в ожидании.

Примерно когда Пчеле стукнуло четырнадцать, мы как всегда зависали в нашем саду, пока родители тусили у нас на очередном праздновании… Сука, теперь даже думать мерзко о том, что происходило на самом деле на всех этих встречах.

Из домика на дереве мы уже выросли, на прогулки в компаниях по району мелочь еще не пускали. Так и сидели на лавочке-бревне под раскидистой ивой, болтая ногами и слегка соприкасаясь плечами.

Было лето, самый зной, и оливковая кожа ног Полины так красиво переливалась на солнце.

— Смотри, — сказала она, проведя коготком по своему загару чуть выше колена. — Я могу нарисовать сердечко.

И действительно, на коже остался четкий след.

— Больше похоже на задницу, — гыкнул я, а потом подставил ей свое колено, задрав шорты.

— Вот тебе ее и нарисую! — хихикнула она, и принялась выписывать круги острым ногтем, запуская мелкую щекотку по всему телу.

До этого момента мы считались просто друзьями. Но потом, в порыве первых подростковых гормонов я перехватил ее горячую руку и потянул на себя, неуклюже впечатавшись губами в ее пухлые губы. Такие мягкие и ароматные.

Сначала мы замерли, осознавая происходящее, а потом Поля прикрыла глаза, позволяя мне поцеловать ее. Аккуратно, скромно и, блядь, нежно…

Она пахла сладким блеском для губ, который очень быстро стерся под моим неумелым напором.

В дом мы возвращались раскрасневшиеся и с еще одним секретом на двоих среди сотни других историй, которые мы доверяли друг другу.

Мы ничего не обсуждали, только многозначительно переглядывались, приветствуя другую реальность, в которой мы «дружим». Тогда было модно называть это так…

Мое сердце билось в новом ритме, а кадык ходил от гордости, ведь я только что по-настоящему поцеловался.

Пусть позже, чем остальные, но такова была пацанская цена за настоящую принцессу.

В тот день мы еще не знали, что пиздец уже подкрался, и нам больше не доведется увидеться.

Отец обрезал наше общение, развернув боевые действия с Баженовым, а мама подлила масла в огонь, упомянув, что видела Полину с «ее новым мальчиком».

К тому моменту я уже получил чокер с пчёлкой назад в одном из конвертов и решил, что с меня хватит, послав предательницу нахрен вместе с ее Никитой.

Надо ли говорить, что потом меня понесло по всем знакомым и не очень девушкам?

С каждым моим годом аппетиты росли, а связей становилось все больше. Я легко получал все, чего хотел, не чувствуя ни-че-го…

Пытался утолить черный голод, который априори невозможно насытить кем-то другим.

Только теперь меня мучает вопрос. Где ебаные письма? И был ли, сука, этот Никита?

— Буш, ты здесь? — Фил щелкает пальцами перед моим отсутствующим взором.

— А? Да…

— Я говорю, хуйни не твори, сделай умнее, если хочешь разобраться.

— Филыч, у нас мог бы быть общий ребенок… ну, то есть, брат или сестра, — опускаю голову, зарываясь пальцами в волосы и прикрываю глаза. — Думаешь, мать в курсе?

— Думаю, да. Моя точно знала, что батя с Ясногорской гуляет, но хавала, — разочарованно цокает языком Абрамов, а потом идет к раковине и выливает туда коричневую жижу. — В кафе закажу…

— Я домой поеду, — заключаю, — хочу видеть лица родителей. Я сразу все пойму…

— Ты недооцениваешь наших стариков, Буш, там, где мы учились — они преподавали.

— Это ты про свою мачеху-деканшу? — парирую.

— Ну ты и урод, Дамиан! — горько хохотнул Фил, — Пошли, нормального кофе выпьем… — это предложение прозвучало более радостно.

Мне нравится, что Абрамов начал отходить от произошедшего, постепенно превращаясь в самого себя. Взвешенного, мудрого, видящего людей насквозь.

Возможно, позже и мне удастся, потому что сейчас абсолютное ощущение, что я только начал приближаться к горлышку взбесившейся мясорубки.

Зато Фил стал чаще улыбаться, и, кажется, он начал понимать, что пропавшей подруги уже не вернуть, и нужно жить дальше.

Впрочем, этот вывод быстро отправляется в топку, поскольку в дождливом дворе Альдемара мы встречаем её… девочку, получившую освободившийся грант Лины.

17. Дамиан

— Ой, простите, — охает незнакомое белобрысое недоразумение, когда выскакивает из-за стриженного куста и врезается в Фила.

Ему ничего, а вот тщедушная отлетает на полметра, ее бумажки разлетаются по брусчатке, моментально впитывая влагу.

— Под ноги смотри, привидение, — раздражаюсь.

— Я извинилась! — повторяет с нажимом.

Девчонка откидывает пряди с лица и затравленно смотрит то на меня, то на Фила. Большие голубые, почти прозрачные глаза, и совершенно потерянный вид.

— Ты, очевидно, новенькая. Верно? — Абрамов протягивает ей руку, помогая подняться, и даже помогает с бумажками.

Со стороны выглядит, как вежливость, но я уже по его тону понял, что Фил учуял запах жертвы. Той, которая посмела занять место его подруги.

— Надо же, — подхватываю. — То есть, ты та, кто попал сюда… случайно?

Девушка вспыхивает и беззвучно шевелит губами, так и не решившись озвучить мысли вслух.

— Спокойно, Бушар, разве не видишь, девушка растеряна. Она просто еще не в курсе, как и с кем разговаривать, дай ей время освоиться. Я прав? — он передает блондинке бумажки, буравя ее глазами.

Она сдержанно кивает и отряхивает форму.

— Спасибо!

— Я Филипп, — он протягивает ей ладонь. — А этот грубиян — Дамиан.

Она бросает на меня недовольный взгляд, будто мы уже знакомы, и я ей что-то должен. Не припоминаю, чтобы трахал такую. Моли не в моем вкусе. Мы совершенно точно не знакомы.

— А тебя как зовут? — спрашивает Фил, слегка склонив голову набок.

— Даша.

— Встретимся после занятий, Даша, — он не отпускает рукопожатия, которое слегка затянулось.

— Пожалуй, откажусь, сегодня мне нужно…

— Разве это было похоже на вопрос? — Фил приподнимает одну бровь. — Ты придешь.

— С чего это вдруг? — дрожит, но сопротивляется Даша. — И не подумаю.