Полная версия книги - "Авангард (ЛП) - Халле Карина"

Сердце делает двойной кульбит, когда я вижу имя отправителя: Нейт.

Разумнее всего сейчас отстраниться, ждать указаний из Лондона, перестать смешивать личные чувства с операцией, которая стала куда опаснее, чем кто-либо предполагал. Речь уже не о том, что Авангард — оружие. Речь о множестве оружий.

Но, конечно, я безумно по нему скучала — несмотря ни на что. Поэтому пальцы сами печатают:

| Что ты имеешь в виду насчёт обуви? Куда мы идём?

| Никаких шлёпанцев. Это сюрприз. Доверься мне.

«Доверься». Это слово ложится на грудь тяжёлым грузом.

Я знаю вещи, которые могли бы его сломать — по крайней мере, мне так кажется. Знаю, что его напарник-супергерой вообще не человек. Знаю, что компания, которой он служит, торгует людьми, убивает их в лабораториях, где ставит над ними опыты, словно над крысами. Знаю, что они строят армию синтетических солдат — для правительства США, а может, и для кого ещё. И что однажды богатые и могущественные смогут жить вечно.

И ещё я знаю: если в Лондоне решат, что он слишком опасен, слишком скомпрометирован, слишком ценен, чтобы оставлять его в руках «Глобал Дbнамикс», тогда я… тогда они…

Я зажмуриваюсь и силой загоняю эту мысль куда подальше. Не хочу думать об этом сейчас. Не хочу думать ни о чём, кроме сегодняшнего вечера.

| Я буду готова.

А потом начинаю одеваться — собираюсь на свидание с мужчиной, которого, возможно, придётся уничтожить.

Выходит, мои поцелуи и правда могут заканчиваться смертью.

Когда я выхожу из ванной, Нейт уже ждёт на балконе моего номера.

От одного его вида у меня перехватывает дыхание, будто земля уходит из-под ног. На нём обычная одежда: тёмно-коричневая кожаная куртка, тёмно-синяя футболка, чёрные джинсы. Он выглядит измотанным: в глазах — усталость, плечи напряжены, а улыбка какая-то хрупкая, будто вот-вот рассыплется. И всё равно он самый прекрасный человек на свете.

— Привет, дорогая.

Я пересекаю комнату, он сдвигает в сторону дверь, притягивает меня к себе — и на один короткий миг я позволяю себе просто чувствовать. Просто быть здесь, в его объятиях.

— Я скучал по тебе, — шепчет он мне в волосы, и холодный воздух с улицы обвивает нас, словно тень.

«А я лгала тебе с самой первой нашей встречи».

— Я тоже скучала, — отвечаю я, втягивая носом его запах, стараясь удержать его в памяти навсегда.

Он отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо, и его взгляд впивается в мои глаза с такой напряжённостью, что по коже бегут мурашки. Он что-то ищет. Может, заверения, что всё в порядке. Или пытается понять, изменилась ли я — так же, как, кажется, изменился он.

Я уверена, что изменилась. Думаю, мы оба прошли через такое, что мало кому под силу.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Теперь лучше, — но тень не сходит с его лица. — Последние дни были тяжёлыми.

— Из-за калибровки?

Он замирает.

— Откуда ты…

— Ты упоминал. По телефону, — стараюсь говорить непринуждённо, хотя пульс у меня скачет. — Сказал, что это рутина.

«Но в твоём голосе не было уверенности».

— А, точно. Прости, забыл… — он отпускает меня, проводит рукой по волосам. — Ну, по версии Джулии, это рутина. А на деле — четыре часа в кресле, с электродами в голове, пока они «подкручивают мои параметры» и занимаются прочей технологической ерундой.

Я и так знаю, как выглядит эта калибровка. Джулия как-то показала мне ту самую комнату ужасов и с холодной гордостью объясняла процесс. Но слышать, как об этом говорит он, слышать эту ровную, отстранённую интонацию — будто речь идёт не о нём, а о ком-то другом, — от этого внутри всё сжимается. Я невольно думаю о подопытных, о том, через что они проходили, — и это было куда страшнее.

— Звучит ужасно, — еле выдавливаю я.

— Да ладно, всё нормально. Я привык, — слова звучат механически, будто заучены наизусть.

А потом он снова замирает, и по лицу пробегает какая-то тень; челюсть дёргается, будто он борется с собой.

— Вообще-то нет, — говорит он вдруг, словно до него только сейчас что-то дошло. — Ничего не нормально. Всё это — полный кошмар. И я только сейчас начинаю по-настоящему это понимать.

На миг мои чувства отступают, и верх берёт агент. Я фиксирую это про себя, как делала бы всегда: отмечаю сдвиг в его сознании, трещины в его послушности. Это полезно. Именно такие сведения и нужны моему подразделению.

И тут я осекаюсь, слегка потрясённая тем, как легко мне удалось отделить свои чувства к нему от задачи. Потрясённая — и, если честно, где-то даже немного гордая. Значит, я всё ещё на высоте.

— Пойдём, — он протягивает руку. — Хочу тебе кое-что показать. Чтобы ты хоть на время обо всём забыла. Да и мне это не помешает.

— Куда мы? — я бросаю взгляд через перила, и сердце делает кульбит. — Мы будем летать, да?

Снова эта едва заметная улыбка.

— Доверься мне.

Летать с ним теперь ощущается совсем не так, как в прошлый раз.

Тогда, после бала, всё было сюрпризом, я была совершенно не готова и понятия не имела, чего ждать.

Сейчас я по-прежнему боюсь этого неестественного действа, но замечаю другое. Силу в его руках — такую, что он мог бы переломить мне хребет, даже не напрягаясь. Силу, что гудит под его кожей, — ту самую, которую «Глобал Динамикс» хочет превратить в оружие.

И ещё я думаю о том, что где-то в лаборатории они создали другую его версию. Прототип, который доказал, что технология работает. Прототип, запрограммированный выполнять любые приказы.

Но разве сам Авангард не выполняет любые приказы?

Мы продолжаем лететь — почти как на обзорной экскурсии: поднимаемся над Центральным парком, огибаем Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт-билдинг, One World Trade. Нейт крепко прижимает меня к себе. Он летит не так быстро, как раньше, — наверное, потому, что чертовски холодно и у меня уже онемело лицо.

Хорошо, что я надела ботинки: теперь понятно, почему он так настаивал на надёжной обуви.

Потом мы подлетаем к южной оконечности Манхэттена и заходим на вираж вокруг Статуи Свободы. И несмотря на всё, что творится в голове, у меня перехватывает дыхание.

Она встаёт из гавани, словно обещание для стольких людей, — зелёная, древняя, с поднятым факелом на фоне тёмного неба. Я видела её в фильмах, из иллюминатора самолёта, но никогда вот так: настолько близко, что, кажется, можно дотронуться. Её лицо — строгое, мудрое и в чём-то даже доброе.

— Держись крепче, — говорит Нейт, и в следующий миг мы приземляемся на площадке у основания факела — в месте, которое, я точно знаю, закрыто для туристов уже больше ста лет.

И будто мало было этого эксклюзивного доступа — на узкой площадке уже всё готово для пикника: корзина, плед, свечи, мерцающие в стеклянных подсвечниках. Шампанское в ведёрке со льдом. Подушки, сложенные у перил.

Это до нелепости романтично. У меня подкашиваются колени, я вот-вот готова упасть в обморок — чего сейчас точно не могу себе позволить, но, видит бог, я всё равно его чуть не делаю.

— Дэнни, — объясняет Нейт, помогая мне устроиться на пледе. — Он в таких делах разбирается лучше меня. У меня не слишком большой опыт в том, чтобы кого-то очаровывать.

— Это прекрасно, — голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Нейт, это…

— Слишком? — он морщит лоб, и от этого выглядит до смешного очаровательным.

— Нет. Идеально. — И это правда. В этом-то и проблема. Этот мужчина идеален. А хуже того — он идеален именно для меня, и это поймут далеко не все.

Он устраивается рядом, открывает шампанское, разливает по бокалам. Первый глоток — холодный, искрящийся; я выпиваю слишком быстро, надеясь, что алкоголь хоть немного размоет острые края мыслей.