Полная версия книги - "Авангард (ЛП) - Халле Карина"

Мы — УСО, Управление специальных операций. Нас привлекают, когда МИ-6 нужно что-то сделать, но нельзя оставлять своих отпечатков. Мы — призраки. Подразделение, которого нет ни в одной организационной схеме. Официально первоначальное УСО было расформировано в 1946 году после проведения диверсионных операций в тылу нацистов. Неофициально Роджер Манк возродил его из руин МИ-6 после «Мрачного десятилетия», когда мир стал хаотичнее, а правила — размытее. Мы выполняем задания, которые могут спровоцировать международные инциденты — неважно, провалятся они или, наоборот, пройдут успешно. «Чёрные» операции, миссии вне официальных реестров. В общем, работа, от которой бюрократы нервничают, а политики делают вид, что никогда о нас не слышали. Если МИ-6 — это скальпель, то мы — нож, который держат спрятанным в сапоге, всегда готовы ударить в нужный момент. Но кровь всегда на наших руках, а не на их.

Обычно я заглядываю в штаб-квартиру УСО только на собрания между заданиями. Но последние несколько месяцев я почти каждый проклятый день езжу на метро из своей квартиры в Кеннингтоне до нашего склада. И обречена сидеть за «столом», который на самом деле вовсе не стол, а складная тумбочка у нашей убогой кухоньки, зажатая между хлебницей и стеной.

Примерно неделю назад я вообще не занималась ничем важным. Не курировала агентов в Новом Тайбэе, не помогала Юсуфу в Аммане, не поддерживала Кэт в её расследованиях и даже не наставляла Фиону. Я занималась архивацией. Самой настоящей, мать его, архивацией! И это в 2040 году, при всех наших крутых технологиях, взломанных спутниках и биометрических серьгах. Оказывается, кому-то всё ещё нужно разбирать три десятка лет бумажных документов, которые Манк отказывается оцифровывать, потому что «не доверяет облачному хранилищу». Этот человек руководит чёрными операциями на четырёх континентах, но относится к своему архивному шкафу как к мавзолею.

Конечно, это было наказанием. И по меркам Манка — мягким. Он мог бы полностью отстранить меня, отправить на какой-нибудь богом забытый пост на Внешних Гебридах, жить среди овец и шпионить за пастухом. Вместо этого он держал меня поблизости, загружал бессмысленной работой, давал ровно столько свободы, чтобы я чувствовала натяжение верёвки, но не могла на ней повиснуть. Типичный Манк. Он превращает разочарование в искусство.

И самое обидное — я это заслужила.

Операция «Чёрный лёд» должна была пройти легко. Медовая ловушка⁶ в Минске — если можно так назвать мою специальность. Цель Дмитрий Олков, офицер ФСБ среднего звена. У него были проблемы с азартными играми и слабость к женщинам с большими карими глазами. Ему была известна информация, которая нам требовалась: о вмешательстве России в дела прибалтийских государств. Моя задача заключалась в том, чтобы добыть эти сведения максимально надежным способом.

План был прост — почти изящен, как и положено лучшим планам. Я должна была встретить его в казино, позволить ему думать, что он соблазняет меня, а потом увести в гостиничный номер. Один поцелуй и всё. Четыре минуты судорог, которые сойдут за сердечный приступ. Этот человек пил и курил так, словно нарочно пытался умереть, никто бы не стал задавать вопросов. Я бы тихо ушла, а к тому моменту, когда горничная обнаружила бы его утром, я уже была бы на полпути к Варшаве, с информацией, которую успела бы скопировать с его телефона.

Легко войти. Легко выйти. Ни крови, ни беспорядка, ни дипломатического инцидента.

В этом-то вся суть «медовой ловушки» с убийственным поцелуем. Когда всё срабатывает, это идеально: чисто, без следов. Такое убийство заставляет чувствовать себя не столько убийцей, сколько стихийным бедствием — неизбежным, обезличенным, просто «так сложились обстоятельства». Это история моей жизни, и так далее, и тому подобное.

Но в Минске всё пошло не так.

Наверное, стоит объяснить. Я не похожа на других людей. И я говорю это не из разряда «я не такая, как другие девушки». Я правда никогда не была как все, хотя поняла это только в тринадцать лет. Тогда я поцеловала мальчика по имени Тоби за витриной музейного экспоната и увидела, как он умер ровно за четыре минуты.

Моя мать была учёной в МИ-6 — блестящей, целеустремлённой и глубоко травмированной. То, что со мной происходит, я до сих пор пытаюсь осмыслить. Когда она была моложе — ещё до моего рождения — её захватили во время операции и жестоко надругались. Травма сломала что-то внутри неё, или, может быть, просто обнажила то, что уже было сломано. Так или иначе, она стала одержима мыслью, что её дочь никогда не должна оказаться в такой же беспомощности, как она сама.

Итак, она создала меня. Ещё в утробе, прежде чем я стала чем-то большим, чем скопление клеток, они с моим отцом изменили мою генетику. В основу они положили вид моли «Erasmia Pulchella», которая вырабатывает смертельный токсин как механизм защиты. Они встроили ядовитые железы в мою ДНК с активацией в период полового созревания.

Меня даже назвали в честь этой моли: Эрасмия Ривз. Это была научная забава, понятная только моим родителям.

Яд содержится в моей слюне, а не в коже. Я могу касаться людей, обнимать их, пожимать руки. Но не могу их целовать. Не могу разделить с кем-то напиток, не могу заниматься сексом, и вообще делать сотни мелких интимных вещей, которые обычные люди воспринимают как должное. А если я это сделаю, если моя слюна или, э-э, другие жидкости (кроме пота) попадут в кровоток человека, на слизистые оболочки или даже в маленькую ранку на коже — он умрёт. Судороги, пена изо рта, остановка сердца. Четыре минуты от контакта до клинической смерти.

Противоядия нет. По крайней мере, так говорит мой отец.

Я служу оперативником уже восемь лет и убила больше людей, чем могу сосчитать, — оружием, которое никогда не хотела.

Но я помню каждое имя.

Тоби был первым. Мне было тринадцать, и я даже не знала, кто я такая. Лишь понимала, что без памяти в него влюблена. И когда он отвёл меня в тёмный коридор и поцеловал, мне показалось, будто я умерла и попала в рай.

Только умер он. Он рухнул на пол Королевского музея Британской Колумбии, а я кричала и рыдала, не понимая, что с ним случилось.

Он-то и отправился в рай. А я с тех пор живу в аду.

После этого отец рассказал мне правду. О маме, о том, что она со мной сделала и зачем.

«Она думала, что защищает тебя», — сказал он. «Мы оба так думали».

Не было никакой защиты, только проклятие.

Но вот что важно, когда ты становишься монстром: ты либо позволяешь этому уничтожить себя, либо учишься этим пользоваться.

МИ-6 нашли меня, когда мне было двадцать. Они увидели, кем я могу стать. Идеальным оружием. Медовой ловушкой, которой не нужно бояться сложностей, ведь в тот момент, когда дело доходило до физического контакта, цель уже была мертва.

С момента моего прихода в МИ-6 и до работы в УСО я почти десять лет использовала своё проклятие на службе стране. Я соблазняла торговцев оружием, коррумпированных политиков и мужчин, считавших себя неуязвимыми. Целовала их, смотрела, как гаснет свет в их глазах, и говорила себе, что это справедливость. Или, по крайней мере, необходимость.

И я стала в этом хороша. Возможно, даже слишком. Настолько хороша, что перестала видеть в них людей, начала воспринимать их как цели. Именно к этому стремится каждый агент.

Но всё изменилось с Дмитрием Олковым.

Он не должен был стать особенным. Ему было около пятидесяти, с брюшком, зачёсанными волосами и смехом, похожим на лай тюленя. С ним должно было быть легко. Ещё одно имя в списке, ещё одно тело, смерть которого сойдёт за естественную.

Но у Дмитрия была дочь. Восемнадцать лет, учится на врача в Санкт-Петербурге. Он постоянно о ней говорил, показывал её фото на телефоне, пока мы пили шампанское в его гостиничном номере.

«Она хочет стать хирургом», — сказал он, и его взгляд смягчился. «Представляешь? Моя маленькая девочка будет спасать жизни».